Приквел : Карен Одден «ОТПЕЧАТОК НА БАРХАТЕ»

Для всех любтелей «Вниз по темной реке»  и «Под скорбной луной» — повесть-приквел, которую нельзя пропустить. «Отпечаток на бархате» Карен Одден переносит нас в Скотленд-Ярд еще до того, как инспектор Майкл Корраван стал легендой: тогда он был лишь слухом, который передавали друг другу молодые сержанты. Уникальный ракурс — впервые история рассказана не от лица самого Корравана, а глазами его младшего напарника Гордона Стайлза, только начинающего службу на фоне громкого коррупционного скандала в отделе.

«Impression in Velvet: An Inspector Corravan Novella», Karen Odden, 2021

Перевод: Виталий Тулаев © 2026

                                                                             
                                                                               ОТПЕЧАТОК НА БАРХАТЕ

Лондон, март 1878 г.

С того дня, как я стал рядовым полисменом в Ламбете, на протяжении нескольких лет до меня доходили разнообразные легенды об инспекторе Майкле Корраване, хотя он уже перешел в Скотланд-Ярд. Казалось, его исполинская тень до сих пор бродит по участку. Время от времени коллеги рассказывали мне очередную историю о невероятном упрямстве этого человека, благодаря которому он раскрывал любое дело вдвое быстрее обычного полисмена. Корраван мастерски владел дубинкой и кулаками, и его навыки брали истоки в юности. Он почерпнул их не из книг, которые многие считают кладезем знаний, а из жизни в одном из самых бедных районов Лондона — Уайтчепеле.

Сам я довольно быстро научился скрывать свое образование — шесть классов Королевской средней школы в Гилфорде, маскируя их под новенькой блестящей фуражкой, какие носят в столичной полиции. Прошлой осенью меня перевели в Скотланд-Ярд, и один из констеблей на прощание сказал так: «Ах, мистер Стайлз! Значит, вы встретитесь там с мистером Корраваном…» Другой, впрочем, наказал держаться от Корравана подальше, пока не наберусь должного опыта — иначе буду лишь страшно его раздражать. Третий, напротив, советовал пользоваться любой возможностью учиться у Корравана. Стоило ли спорить либо соглашаться? Очевидно, что мне, как новичку, никто не предоставил бы права выбирать.

Осенью 1877 года в Скотланд-Ярде наступили непростые времена. Вскоре после моего прибытия, а это случилось в августе, троих старших инспекторов — Майклджона, Друсковича и Палмера — осудили за получение крупных взяток, ради которых они уводили расследование о преступлениях двух прожженных аферистов далеко в сторону. В газетах появились громкие заголовки: «Положить конец взяточничеству в Скотланд-Ярде!» или «Сыщики — сами обычные воры!» Их давали крупным шрифтом, какой обычно приберегают для сенсаций вроде железнодорожных катастроф или попыток покушения на королеву. Каждое утро инспекторам Скотланд-Ярда приходилось протискиваться сквозь толпы, собирающиеся у нашего парадного входа. Я не раз появлялся на службе с отметинами от тухлых яиц на новом пальто. Унизительнейшее испытание, можете себе представить… Вдобавок ко всему, парламентский комитет по контролю продолжал размышлять: не закрыть ли и вовсе Скотланд-Ярд? Поэтому каждое раскрытое преступление было для нас на вес золота.

К моему тайному удовлетворению, меня порой просили выполнить несложные задания для мистера Корравана, единственного старшего инспектора, не угодившего к Рождеству в тюремную камеру. Однажды утром, в марте, когда в окна барабанил начавшийся еще вчера дождь, нас с мистером Корраваном вызвали в кабинет нового директора Ярда — мистера Говарда Винсента, второго сына баронета и бывшего репортера «Дейли телеграф». Ему доверили задачу вымести из Скотланд-Ярда всю нечисть после памятного скандала со взяточничеством. До того он никогда в жизни не носил полицейскую форму, и после назначения народ начал шептаться: видать, кто-то пристроил любимого племянника. Мне сдержанная манера нового директора внушала спокойствие; узнав же мистера Винсента ближе, я нашел его весьма рассудительным и проницательным человеком.

Мистер Винсент стоял за столом, на котором лежали три аккуратные стопки папок, а рядом с бронзовой чернильницей — две ручки, строго параллельно друг другу. В этом кабинете никого и никогда не просили присесть, поскольку беседы, как правило, оказывались весьма лаконичными. Кстати сказать, в кабинете Корравана я тоже ни разу не сел: и стол, и стулья там были завалены бумагами и папками. Если честно, мой стол в общем кабинете выглядел немногим лучше. Мы работали на износ, расследуя по меньшей мере по два десятка дел каждый. Надеялись, что положительный результат вернет нам доверие общества.

Мистер Винсент передвинул по столу документ, развернув его к Корравану.

— Прошлой ночью кто-то убил лондонского ювелира и ограбил его магазин.

— На Хаттон-Гарден, сэр? — уточнил я.

Местечко находилось в районе Холборна, где держали лавки многочисленные ювелиры и часовщики.

— Именно. Речь о ювелирной лавке Атертона на Сент-кросс-стрит. Знакомо вам название?

Я покачал головой, и мистер Винсент повернулся к Корравану.

— Разбитое окно обнаружил патрульный констебль. Ювелир был застрелен, однако его супруга жива, она в больнице. Полисмены из участка Холборна сейчас на месте преступления, послали за санитарами из морга. — Он откашлялся. — Полагаю, ценностей похищено на приличную сумму, стало быть, нам придется включиться в расследование.

Корраван поджал губы при слове «нам» — естественно, Винсент не собирался нас сопровождать, — и все же, кивнув, спрятал документ в потрепанный блокнот с оторванной обложкой. Я ощутил неудовольствие Винсента из-за такой вопиющей неряшливости. Корраван явно его провоцировал, от чего получал большое удовольствие. Я постарался скрыть улыбку. Они были ровесниками, оба умны, наблюдательны и полны решимости восстановить репутацию Скотланд-Ярда, хотя, скорее всего, и тот, и другой в один голос заявили бы, что между ними нет ничего общего.

— Что ж, Стайлз, проведете для меня сегодня урок истории? — бросил Корраван, когда мы, раскрыв зонты, вышли на Стрэнд и двинулись в восточном направлении.

Я с досадой покосился в его сторону. На прошлой неделе я между делом упомянул любопытный факт: Мургейтские ворота — единственные из семи в исторической лондонской стене, относящиеся к средневековому периоду, а не к римской эпохе. Корраван тогда язвительно усмехнулся и пробормотал что-то насчет бесполезных обрывков знаний истории, засевших в моей голове.

— Ну, валяйте, — подначил меня он, обходя кучу протухших овощей, гниющих в грязной луже. — Я в настроении послушать что-нибудь этакое. Расскажите, что вам известно о Хаттон-Гардене. Время у нас есть.

Собравшись с мыслями, я подчинился.

— В семидесятых годах XVI века, когда сэр Кристофер Рен был лордом-канцлером при королеве Елизавете, она завещала ему этот район в награду за верную службу. Семья сэра Кристофера построила здесь несколько огромных домов. С годами часть помещений продали богатым купцам, и к началу нашего века Хаттон-Гарден стал известен как ювелирный квартал. Разумеется, такие есть во многих городах. Во Флоренции, к примеру, немало ювелирных лавок на Понте-Веккьо, старом мосте через реку Арно.

Мы отскочили в сторону, пропуская двуколку, и я продолжил:

— Любопытно, как все развивалось. Сперва лавки на флорентийском мосту занимали мясники, однако во время эпохи Возрождения один из представителей династии Медичи распорядился передать их ювелирам, поскольку поверху проходил тайный ход из дворца в присутственное место, и Медичи не устраивали запахи.

Поняв, что Корраван недоволен моим отступлением, я вернулся к основной теме:

— Так вот, когда на бурской ферме в Африке, принадлежащей голландской паре, обнаружили залежи алмазов, один англичанин по имени Роудс купил в ней долю и начал поставки драгоценных камней в Лондон. В результате Хаттон-Гарден превратился в еще более процветающее место.

— Ага, — пробормотал Корраван. — Осторожнее, обойдите кучу.

Вняв предупреждению, я в последний миг перепрыгнул через лепешку конского навоза. Мы вышли на Флит-стрит. Несмотря на дождь и груды намокшего мусора, я наслаждался царящей вокруг суетой. Всегда считал, что здесь находится настоящее сердце города, источающее справедливость и милосердие. Именно здесь, на Ладгейт-хилл, между зданиями четырех Судебных Иннов[1], обиталищем городских барристеров, и Собором Святого Павла, стоящем в миле к востоку.

Как обычно, приближаясь к месту преступления, Корраван ускорил шаг. Мы повернули к северу, на Феттер-лейн, и он указал кивком направо, на открытую арку ворот, за которой начиналась Или-плейс.

— Церковь Святой Этельдреды, — сказал Корраван.

Проследив за его взглядом, я увидел скромную церковь, сложенную из светлого кирпича, с единственным украшением — витражом в готическом стиле. Вероятно, XIII век.

— Она мне всегда нравилась, — продолжил Корраван. — Все очень строго, никаких излишеств.

Мы двинулись дальше в северном направлении, к Хаттон-Гарден, и, свернув направо, через некоторое время без труда отыскали вывеску «Ювелирная лавка Атертона» — между еще одним ювелирным заведением и лавочкой часовщика. В окне отсутствовало одно из двух больших зеркальных стекол. Мы с Корраваном откинули зонтики за головы, дабы заглянуть внутрь через пустую раму. На полу лежал сдвинутый с места ковер, однако ни камня, ни иного предмета, расколовшего стекло, мы не заметили. Я осмотрел торчащие из рамы толстые зазубренные осколки. Окно грабитель явно разбил снаружи чем-то тяжелым — так и проник в торговый зал.

— Господи, какой кавардак, — вздохнул я.

Корраван что-то проворчал себе под нос и, окинув оценивающим взглядом нарядную дверь, положил ладонь на медную ручку. Дверь была изготовлена из темного дерева; в верхней ее половине располагалось небольшое окошко, разделенное элегантной рамой на четыре прямоугольных части. Филигранная работа стекольщика так и намекала на хранящиеся внутри ограненные бриллианты.

Торговый зал оказался практически квадратным и весьма просторным. Восемь пустых витрин для ювелирных изделий были расставлены в виде параболы; четыре люстры заставляли сверкать стеклянные поверхности и латунную фурнитуру.

У одной из витрин на вощеном полу распростерлось тело самого ювелира. Он лежал лицом вверх, согнув в колене правую ногу и разбросав руки в разные стороны — словно выражал недоумение или крайнюю степень тревоги. На вид убитому можно было дать лет сорок. Бледное, довольно симпатичное лицо, темные, седеющие на висках волосы. Справа от трупа, едва не касаясь его руки, сидел на корточках молодой сержант. Над покойником склонился мистер Уилкс, доктор из морга. Мне он казался весьма странным человеком — чересчур жизнерадостным, частенько насвистывающим над телами погибших бравурные мелодии из тех, что исполняют в мюзик-холлах.

Доктор поднял голову, и по его круглощекому лицу расплылась широкая улыбка.

— Мистер Корраван! И молодой мистер Стайлз! Приятно вас видеть.

Мы кивнули в ответ.

— Это Атертон? — осведомился Корраван.

— А, нет-нет.

Уилкс махнул рукой в направлении задней стены, откуда начинался узкий коридор с двумя дверьми по обеим сторонам — вероятно, одна из них выводила на зады, в переулок. Дверь слева была распахнута.

— Атертон там, он жив. Погиб его несчастный партнер, Фрэнсис О’Салливан. Ну, сомнений относительно его смерти, полагаю, нет.

Уилкс разочарованно вздохнул, не найдя достойной его мастерства загадки.

Дырка в рубашке мистера О’Салливана — прямо напротив сердца — действительно не оставляла простора для фантазии. Вытекшая из раны кровь скопилась в продольных углублениях между досками пола, и маленький ее ручеек почти добрался до края узорчатого ковра с вышитой в центре эмблемой. Я рассеянно наклонился и приподнял угол. Ковер был вязан в технике одинарного узла. Персидский, явно дорогой и очень тяжелый.

Корраван обернулся к сержанту.

— Как вас зовут?

— Милфорд, мистер Корраван, — ответил тот с почтительным кивком.

Кивнув в свою очередь, Корраван осведомился:

— Когда был обнаружен труп?

— Вскоре после полуночи, сэр. Констебль, совершающий обход, появляется здесь примерно через каждые два часа — он и заметил разбитое окно. — Милфорд поморщился. — Сразу бросается в глаза, поскольку прямо перед лавкой стоит газовый фонарь. Удивительно, что никто не слышал звона стекла.

— И пистолетного выстрела, — добавил я. Тут же мне пришла в голову еще одна мысль. — Вероятно, все звуки заглушила гроза, либо соседи приняли выстрел за раскат грома.

— Что ж, значит, убийца умело воспользовался непогодой, — отметил Корраван. Просунув голову в разбитое окно, он рассмотрел сквозь пелену дождя здания напротив. — Тут кругом над лавками живут люди, и никто ничего не видел? Придется их обойти.

— Что насчет супруги? — поинтересовался я. — Вроде бы она тоже пострадала?

Уилкс вздрогнул.

— О да, прошу прощения, сэр. Вылетело из головы. Миссис О’Салливан лежала здесь, — указал он на участок пола в десяти футах от тела ювелира. — Ей стянули веревкой запястья и поставили серьезную шишку.

Он выразительно коснулся затылка.

— Бедняжку отвезли в больницу на Денмарк-стрит.

Уилкс был настолько занят мертвецом, что и в самом деле позабыл о живых.

— Что похитили из лавки? — спросил Корраван.

— Пока уточняем. — Сержант мотнул головой в сторону двери слева. — Сейф там.

— А здесь что? — уточнил я, указав на дверь напротив.

Колокола на церкви начали бить одиннадцать, и Милфорд, повысив голос, сказал сквозь звон:

— Там лестница в жилые комнаты. Спальня, роскошная гостиная и так далее. Грабитель туда не поднимался.

Корраван вздернул бровь. Я понимал — ему хочется убедиться самому. Впрочем, дождавшись, когда стихнут колокола, он направился к левой двери и распахнул ее настежь. В комнате стоял еще один полисмен — рыжеволосый, с дружелюбным выражением лица. Он сразу напомнил мне добродушного констебля Перкинса из деревни Джилфорд, где прошла моя юность. В углу находился сейф фирмы «Чабб», а за прекрасно отполированным письменным столом сидел сам мистер Атертон, мужчина лет сорока пяти, длиннорукий, с круглой лысеющей головой. Запустив пальцы в остатки седых волос над ушами, он переводил взгляд с меня на Корравана. Паук, право слово.

— Вы из Ярда? — бесстрастно осведомился он.

— Да, из Ярда, — подтвердил Корраван, представился сам и представил меня.

— Я Стюарт Атертон, — мрачно произнес ювелир. — Они забрали почти все, товара осталось на одну витрину.

А еще они лишили жизни твоего компаньона, подумал я. Всмотрелся в его лицо, надеясь обнаружить в нем признаки скорби, однако ничего подобного не увидел. Впрочем, вероятно, не следовало судить сгоряча: должно быть, до Атертона еще не дошел весь ужас случившегося. Тем не менее сочувствия к ограбленному ювелиру у меня поубавилось.

— Сейф был заперт? — спросил Корраван.

— Да, и внутри лежал один лоток, — кивнул Атертон. — Поэтому мне сдается, что вор проник в лавку между девятью, когда мы закрываемся, и четвертью десятого.

Заметив наше недоумение, он пояснил:

— Фрэнсис был весьма методичным человеком. Он наверняка открыл витрину у двери, достал драгоценности и запер их в сейфе, затем пошел отпирать следующую.

— Вы поступаете так каждый раз?

— Я сам не слишком часто закрываю лавку, — напряженно сказал Атертон, — однако, когда приходится, делаю точно так же. Все по правилам.

Я бросил взгляд на Корравана. Нам обоим показалось, будто Атертон настроен недружелюбно. Он многое выиграл бы от смерти О’Салливана, и явно понимал, что его могут заподозрить в убийстве. Неужели этот человек думает, что резкий тон — лучший способ убедить нас в своей невиновности?

— Есть ли вероятность, что мистер О’Салливан мог закрыть лавку позже обычного, или каким-то образом изменить своим правилам? — подал голос я.

— Нет, никогда, — покачал головой ювелир. — Однажды я видел, как он запер дверь прямо перед носом посетителя, появившегося спустя тридцать секунд после того как часы пробили девять.

— Где вы были вчера вечером? — спросил Корраван.

— В основном сидел в кэбе, — проворчал Атертон. — Супруга уехала на неделю, и я решил поужинать в своем клубе на Пэлл-Мэлл. Шел дождь, у кэба неудачно скользнуло колесо по мокрому булыжнику и сломалась ось. Мне не захотелось вылезать и мокнуть, поэтому я сидел внутри несколько часов, пока кэбмен не исправил поломку. Домой вернулся почти в полночь. Ужасно провел время!

— Да уж, поистине ужасно, — с ноткой насмешки бросил Корраван.

Наверняка он сочувствовал кэбмену, которому пришлось чинить ось под проливным дождем.

— Грабитель обронил сережку, — вставил один из полисменов и протянул ее нам на открытой ладони. — Мы нашли ее на полу, у четвертой витрины.

Корраван подставил руку, и полисмен передал ему чудесную маленькую вещицу — жемчужину в золотой оправе с мелкими изумрудами, напоминающими листочки соцветия.

— Выходит, содержимое одной витрины О’Салливан успел переложить в сейф, а остальное… — заговорил Корраван.

— Остальное пропало, — закончил за него Атертон. — Вероятно, грабитель вскрыл все витрины и пересыпал драгоценности в мешок. Наверное, даже в два мешка, чтобы золотые слитки не раздавили хрупкие камни — жемчуг, изумруды и опалы.

— Хм, слитки? — поднял брови я.

— Именно. В четвертой витрине лежало несколько штук — больше для привлечения внимания. Фрэнсис считал, что их вид заставляет покупателей задержаться в лавке.

— У каждой витрины свой ключ?

Атертон удрученно кивнул.

— Да, но после того, как Фрэнсиса застрелили, несложно было забрать у него из кармана всю связку.

— Кому известен код сейфа? — поинтересовался Корраван.

— Только нам двоим, больше никому.

— Что насчет вашей супруги?

— Нет, Майна его не знает. Жена Фрэнсиса тоже.

— Не могли бы вы открыть замок? — попросил Корраван.

Атертон встряхнулся всем своим тощим телом, поднялся со стула и бросил подозрительный взгляд на полисмена. Тот покорно вышел из комнаты. Ювелир отпер сейф и показал нам черный бархатный лоток, разделенный на несколько отсеков, каждый из которых был заполнен сияющими драгоценностями. Лоток он выдвинул всего на шесть дюймов, готовый в любую секунду затолкнуть его обратно, если мы вдруг вознамеримся коснуться сокровищ. Изучив коллекцию, Корраван жестом разрешил убрать ее в сейф. Атертон с облегчением захлопнул тяжелую дверцу и повернул ключ в замке.

— Не происходило ли на прошлой неделе чего-нибудь необычного? — поинтересовался я. — Возможно, в продаже появилось нечто особенное?

— Да-да, — судорожно вздохнул Атертон. — К нам поступило ожерелье леди Гленартур. Не на продажу, для чистки. Графиня оставила его в пятницу. После чистки она планировала надеть его на один торжественный прием. Так вот, оно пропало.

Я знал семью Гленартуров. Графский титул они носили несколько столетий. Граф был весьма влиятельным членом парламента и имел долю в Британской железнодорожной компании. Ожерелья, впрочем, я никогда не видел, а потому попросил:

— Можете его описать?

Атертон снова уселся, достал из ящика стола лист писчей бумаги с тиснением и взял ручку. Рисовал он в манере, свойственной левшам — справа налево, чтобы не испачкать чернилами рукав. Перед нашими глазами появилось изображение короткого ожерелья с ограненными жемчужинами, как мне сперва показалось. В середине его была свободно закреплена подвеска, которую Атертон заштриховал крест-накрест — стало быть, не белая, цветная.

— В центре у нас неограненный сапфир, — пояснил он. — Остальные камни — бриллианты.

Вот как? Значит, не жемчуг? Господи боже мой…

— Что значит неограненный? — поднял брови Корраван.

Атертон сложил ладонь чашечкой.

— Неограненный — это округлой формы, без граней. Подобный способ обработки подчеркивает исключительное качество драгоценного камня. Графиня специально наняла Фрэнсиса, дабы он обточил сапфир под подвеску.

— Сколько стоило ожерелье? — пробормотал я.

— Двадцать три сотни фунтов, — слегка поколебавшись, ответил Атертон.

За такие деньги можно было бы построить прекрасный дом.

— Где оно лежало? — вступил Корраван.

Атертон указал рукой на дверь за спиной.

— В шкафчике, в мастерской. Мы помещаем там драгоценности, когда замачиваем их в особом чистящем растворе. Мастерская, естественно, всегда закрыта, и шкафчик заперт на замок, как и те, что стоят здесь. Фрэнсис полировал каждый камень по отдельности, проверял, как они сидят в оправе.

— Вам приходилось раньше работать с драгоценностями для Гленартуров? — продолжил Корраван.

— Нет, не приходилось, — печально улыбнулся Атертон. — И, по всей видимости, больше не придется.

— Страховка покроет ваши убытки, — попытался ободрить его я.

— Семейную реликвию она не заменит. — Атертон с тяжелым вздохом открыл ящик стола. — Слава богу, у нас есть журналы учета драгоценностей, и грабитель их, как ни странно, не забрал.

Я и впрямь был удивлен. Имея на руках журнал, мы могли разослать описание украденного по ломбардам. Либо вор не знал о подобной практике ювелиров, либо планировал вывезти добычу из Лондона.

Атертон с щелчком закрыл ящик.

— Если даже драгоценности удастся найти, страховка мою репутацию не спасет. Доверие — это вопрос общественного мнения. Одна неприятная история в газетах способна его разрушить.

Это мы с Корраваном представляли себе совершенно четко и без Атертона.

— Уже пошли слухи, — горько сказал ювелир. — Вероятно, теперь мне конец.

Содрогнувшись всем своим тощим телом, он добавил:

— Не знаю, как сообщить об этом Майне.

После этих слов я вновь невольно проникся к нему сочувствием. Атертон был прав: даже если мы обнаружим драгоценности, его имя до конца жизни будут связывать с грабежом и убийством.

— Вы с мистером О’Салливаном владели равными долями в предприятии? — задал вопрос Корраван.

— О да, мы с самого начала были равноправными компаньонами, — ответил Атертон, и в его глазах вспыхнул неприятный огонек.

Я вновь отметил: он настороже.

Интересно… Если они были равноправными партнерами, отчего на дверях лавки не фигурирует имя О’Салливана? Я промолчал. У Корравана свои методы. Он придерживал важные вопросы, словно козыри в рукаве, и задавал их в подходящий момент.

— Что насчет его супруги? — спросил Корраван.

— Аделия? Она в больнице.

Атертон явно растревожился, вспомнив о жене О’Салливана, и я с радостью подумал: все же он не совсем бесчувственный сухарь.

— Мы ее навестим, — продолжил Корраван.

— Мы сочувствуем вашей утрате, — добавил я.

— Да, спасибо, — буркнул Атертон, покосившись на сейф.

Я сдерживался, пока мы не вышли на улицу, и лишь там поделился с Корраваном: вероятно, многие сочли бы настоящим несчастьем гибель компаньона, а не потерю денег.

Больница на Денмарк-стрит находилась недалеко от ювелирной лавки. Дождь почти прекратился — с неба падали лишь редкие капли. Мне в этой больнице раньше бывать не доводилось, а вот Корраван уверенно открыл дверь и сразу повернул из холла налево, к кабинету. Услужливый клерк просмотрел список пациентов и сообщил, что миссис О’Салливан лежит в женском отделении, на третьем этаже.

Палата оказалась узкой и длинной, словно огромный железнодорожный вагон с пыльными, давно не мытыми окнами. Впрочем, на серых стенах висело несколько довольно живеньких картин, в палате пахло свежевыстиранным постельным бельем, а деревянные половицы были вычищены до блеска. От стоящей в центре печи распространялось приятное тепло. Подошедшая к нам сероглазая медицинская сестра внимательно изучила Корравана.

— Вы из полиции?

Мы дружно кивнули, затем Корраван уточнил, где лежит миссис О’Салливан, и нас подвели к отгороженному занавеской углу у дальней стены.

— Насколько тяжело она ранена? — спросил Корраван.

Сестра скорбно опустила уголки губ.

— У нее серьезная травма головы и несколько кровоподтеков. Зверское нападение, сэр.

Она отдернула занавеску, но остановила нас, когда мы сделали шаг вперед.

— Вдвоем нельзя, пусть пройдет только один.

Заметив, что миссис О’Салливан молода и красива, Корраван отступил в сторону, хотя и остался рядом, намереваясь не пропустить ни слова. Он упорно считал, что моя персона внушает женщинам больше доверия. Несчастная жена погибшего ювелира полусидела в кровати, опершись о подушки; ее голова была аккуратно перебинтована. Милое личико, робкие карие глаза. Я мягко заговорил:

— Миссис О’Салливан, как вы себя чувствуете?

— Болит голова, — поморщилась она, — но, говорят, уже завтра мне будет лучше.

— Расскажите, что произошло вчера вечером.

В ее глазах заметался страх.

— Я… я плохо помню.

— Вы весь вечер были в ювелирной лавке?

— Нет-нет, — быстро ответила она. — Я выезжала в «Фолли» с… с подругами.

По ее лицу промелькнула тень горького сожаления.

С ее стороны было совершенно нелогично упрекать себя за поход в театр. Да, миссис О’Салливан наслаждалась представлением, в то время как на супруга напал убийца, однако я предусмотрительно промолчал.

— «Фолли»? Вы имеете в виду театр? — на всякий случай уточнил я.

Раньше он назывался «Театр на Чаринг-Кросс» и располагался в пяти минутах ходьбы от Скотланд-Ярда, на улице Уильяма IV. Я и сам ходил туда на прошлой неделе на «Колокола Корневилля», чрезвычайно популярную комическую оперу в постановке Роберта Планкетта.

— Что там вчера давали? — небрежно осведомился я.

— «Колокола Корневилля», что же еще, — захлопала глазами моя собеседница. — Их дают уже несколько месяцев подряд.

— Кажется, это опера о цыганах? — продолжил я.

Следовало выяснить, не откладывая в долгий ящик, точно ли миссис О’Салливан побывала в театре.

Она озадаченно нахмурилась.

— Нет, там речь о… о злом дворецком, пытающемся завладеть состоянием благородной семьи. Он обманом заставляет людей держаться подальше от замка, объявив, что в нем водятся призраки, а потом приезжает маркиз, законный владелец, и все встает на свои места.

— А, верно, — кивнул я. — По-моему, там в конце звонят колокола.

— Да-да. — Миссис О’Салливан снова поморщилась: вероятно, от одного лишь воспоминания ее головная боль усилилась. — Звонят, причем ужасно громко.

— С кем вы ходили в театр?

— С подругой… э-э-э… с Элизабет, то есть с мисс Норткотт и ее братом.

— Не дадите ли их адрес?

— Стрейтон-плейс, номер четыре, — с готовностью отозвалась она.

— Когда вы вернулись домой?

— Наверное, в четверть одиннадцатого, — неуверенно произнесла миссис О’Салливан. — Да, по-моему, так. Шел дождь, однако я услышала, как колокол на церкви пробил четверть.

— На церкви Святой Этельдреды?

— Она от нас через квартал, — кивнула миссис О’Салливан. — Я попросила кэбмена подъехать к черному входу, на параллельной улице — замок парадного очень плохо открывается во время дождя. В лавке было темно и очень холодно. Я позвала Фрэнсиса, но он не откликнулся. Мне послышался какой-то шум в торговом зале. Я бросилась туда и… увидела его лежащим на полу.

Содрогнувшись, она прошептала:

— Я заметила темное пятно на рубашке мужа и почувствовала: кто-то стоит у меня за спиной.

Я сочувственно вздохнул.

— Полагаю, там был один человек?

— Не знаю, — округлила глаза жена погибшего ювелира. — Наверное, один, хотя как знать… На самом деле у меня очень хорошее зрение, а перед нашим окном стоит газовый фонарь.

— Внутри свет не горел? — уточнил я.

— Не горел, но тут ничего необычного. Фрэнсис обычно заканчивает… — Она тяжело сглотнула. — Обычно он заканчивал убирать товар с витрин к десяти вечера, после чего поднимался наверх, в наши комнаты.

— Понимаю. Когда вы очнулись после нападения?

— Только сегодня утром. Доктор сказал — за мной наблюдали всю ночь, потому что у меня было сотрясение мозга.

Подавшись вперед, миссис О’Салливан коснулась бинтов на голове. Больничный халат чуть распахнулся, приоткрыв ее шею, с которой свисала серебряная цепочка, и я разглядел несколько уже пожелтевших синяков на плече и багровый кровоподтек на запястье — видимо, от веревки, ведь грабитель связал бедную женщину.

— Спасибо, миссис О’Салливан, — слегка поклонился я. — Сожалею о вашей утрате.

В уголках ее глаз заблестели слезы. Сглотнув ком в горле, она отвела от меня взгляд.

— Желаю вам поправиться как можно быстрее, — сказал я напоследок и вышел в палату.

Корраван вопросительно изогнул бровь, и я пожал плечами:

— Бедняжка… Она страшно потрясена.

Мы спустились по лестнице и вышли на улицу. Корраван что-то бормотал себе под нос. Я предусмотрительно помалкивал. Остановившись на углу, мы пропустили кэб и фургон зеленщика, и Корраван прервал молчание:

— Так или иначе, нам следует подтвердить ее алиби.

Я понял ход его мыслей. Разумеется, миссис О’Салливан не сумела бы сама разбить себе голову и связать руки. Тем не менее ее друзья могли дать нам ценные дополнительные сведения.

— Могу взять на себя визит к мисс Норткотт и ее брату, — предложил я.

Корраван кивнул.

— А я опрошу людей в районе Гардена и присмотрюсь к Атертону.

— Что могла ему дать смерть О’Салливана? — сказал я. — Она его не слишком огорчила, однако, по-моему, он совершенно искренне расстроился из-за вероятного разорения.

— Ну, он мог бы сделать камням иную огранку, переехать в другой город и начать все заново.

— Да, Атертон мог разбить окно, дабы создать видимость налета и отвести от себя подозрения, — согласился я. — И все же ему при любом раскладе не захотелось бы привлекать внимание к факту ограбления своей ювелирной лавки. Опять же он точно знал, что констебль проходит мимо раз в два часа.

— Почему бы вору не разбить одно из маленьких окошек? — фыркнул Корраван. — Снял бы засов и попробовал открыть дверь изнутри. Там обычная медная ручка. Зачем разбивать витрину, ведь констебль неизбежно обратит на это внимание?

— Да, и вправду странно! — признал я, коря себя, что мне это не пришло в голову. — Но… вдруг грабитель решил, что замок можно открыть только ключом?

Цилиндрические замки мистера Йейля уже добрались до Англии через Атлантику, и в Лондоне ими пользовались многие жители.

Корраван скептически хмыкнул.

— Если грабитель настолько хорошо изучил лавку, что знал, когда она закрывается, наверняка ему был известен и тип дверного замка.

— Согласен с вами.

Стало быть, вор принадлежал к ближнему кругу Атертонов и О’Салливанов. Он имел представление или о лавке, или о привычках ювелиров.

Несколько минут мы шли, погрузившись в молчание, затем я посчитал необходимым поделиться своими соображениями:

— Что думаете насчет Гленартуров? Полагаете, они вне подозрений?

— Вам кажется, что тут странное совпадение? Они оставили у ювелиров фамильное ожерелье, а через несколько дней оно было украдено. Причем раньше Гленартуры драгоценности на чистку Атертону не отдавали. — Корраван поморщился. — Да, я рассматривал подобный вариант. Но, вполне возможно, тут и вправду несчастливое стечение обстоятельств. Посмотрим.

Он остановился на углу и указал на переулок.

— Здесь кратчайшая дорога к Стрейтон-плейс.

Похоже, карту Лондона Корраван помнил наизусть.

На Стрейтон-плейс находилось всего лишь шесть домов, необычайно похожих друг на друга — к каждому из них поднималась небольшая лестница из светлого камня. Темные двери, кованые ручки и оконные решетки. Я постучал в дверь медным молотком, и мне отворила горничная.

— Вы к кому, сэр?

— Я инспектор Стайлз, из полиции.

Если была возможность, я старался избегать упоминания Скотланд-Ярда.

— Могу ли я поговорить с мисс Норткотт? С мисс Элизабет Норткотт, — на всякий случай добавил я.

Мало ли, вдруг у Элизабет несколько сестер.

Горничная широко распахнула глаза и приоткрыла рот.

— Сейчас спрошу, дома ли она. Пожалуйста, входите.

Я шагнул через порог и понял, что девушка не знает, куда меня определить. Друзей и прочих посетителей обычно приглашали в гостиную, но полицейского…

— Оставьте меня здесь, — мягко сказал я.

Горничная кивнула, сделала реверанс и исчезла наверху. Через несколько времени она вернулась с девушкой лет двадцати. Мисс Норткотт оказалась невысокой и пухленькой, с чопорными манерами строгой учительницы. Впрочем, стоило ей улыбнуться, и она становилась весьма привлекательной особой.

— Мисс Норткотт, я инспектор Стайлз из полиции. Могу ли я побеседовать с вами наедине?

Она сделала шаг назад и поднесла пухлую ладошку ко рту.

— А… что случилось? Вы насчет Дэйвида, моего брата?

— Нет-нет.

— Тогда зачем вы здесь? — строго спросила она.

— Не могли бы вы рассказать, где провели вчерашний вечер?

— Так вы здесь из-за Аделии, то есть из-за миссис О’Салливан?

— Стало быть, вчера вечером вы были с ней, — констатировал я.

— Да в чем дело, инспектор?

Я подавил тяжелый вздох. Пока не расскажу о произошедшем, вряд ли мисс Норткотт даст мне сколько-нибудь полезные сведения.

— Вчера убили супруга миссис О’Салливан. Прямо в его ювелирной лавке.

Мисс Норткотт тихонько ахнула и снова прикрыла руками рот.

Краем глаза я заметил метнувшуюся в углу холла тень. Пришлось снова спросить:

— Мы можем побеседовать без свидетелей?

Она указала в сторону гостиной. Камин там не горел, и комната простыла. Между занавесками, прихваченными шнурами с кисточками, слабо сочился свет с улицы. Мисс Норткотт не предложила мне присесть, и сама осталась стоять, стиснув руки на талии.

— Давно ли вы знаете миссис О’Салливан? Когда и где вы познакомились?

Мне показалось, что моя собеседница впала в растерянность.

— Я… э-э-э… я точно не помню. Кажется, на каком-то приеме. Год или два тому назад.

Насколько я понял миссис О’Салливан, они с Элизабет были достаточно близкими подругами. Но, вероятно, Элизабет считала жену убитого ювелира лишь одной из знакомых.

— Так вы говорите, что ее мужа убили? — спросила девушка.

— Именно так. Вы его знали?

Мисс Норткотт уставилась в пол.

— А она? Аделия жива?

— Жива, она сейчас в больнице, — кивнул я. — Говорят, через день-два полностью оправится.

— О…

Мисс Норткотт с облегчением выдохнула, а затем, видимо, вдруг сообразила, какой вопрос следовало задать в первую очередь.

— Как… как умер мистер О’Салливан?

— Его застрелили.

— Застрелили… — эхом повторила она. — Из пистолета?

— Возможно. — Не дождавшись приглашения, я уселся в кресло, и мисс Норткотт села напротив. — Так вы его знали?

Она медленно покачала головой.

— Мы встречались лишь раз, в их ювелирной лавке. Он обычно не выходил в свет с супругой. Аделия говорила — ему не нравится, когда много народа, когда шумно. И театр тоже посещать не любил.

— Как я понял, Аделия обожает «Колокола Корневилля»?

Мисс Норткотт медленно и тщательно расправила складки своей шелковой юбки.

— Да. Пожалуй, да. Она уже не первый раз ходила на этот спектакль.

Ее слова поставили алиби миссис О’Салливан под сомнение. Разумеется, мне следовало быть беспристрастным, и все же я хотел, чтобы мисс Норткотт дала иной ответ.

— Не замечали ли вы последнее время чего-то необычного в ювелирной лавке О’Салливана и Атертона?

— Вроде бы ничего такого.

— Вашу подругу ничего не беспокоило? Возможно, разногласия с супругом?

— Нет, — отвела взгляд девушка.

— Вы уверены? — с легким нажимом спросил я.

Восстановив самообладание, она посмотрела мне в глаза.

— Аделия нечасто о нем говорила.

— Где сейчас ваш брат?

— На фабрике, — ответила мисс Норткотт. — Мы владеем чайной компанией на Брукс-куэй, к востоку от Блэкфрайерс.

Я знал это место: фабрика находилась недалеко от моста. Надо будет туда заглянуть.

— В какой больнице лежит Аделия? — поинтересовалась мисс Норткотт, когда я встал. — Я могла бы ее навестить.

— На Денмарк-стрит. Но, скорее всего, завтра ее уже отпустят домой, — заверил девушку я.

Она проводила меня до дверей, и я, поблагодарив ее за беседу, вышел на улицу.

Северная часть Темз-стрит после ливших на прошлой неделе дождей представляла собой месиво из грязи и навоза. Я быстро нашел «Чайную компанию Норткотт», расположившуюся в трехэтажном кирпичном здании. Здесь пахло «Дарджилингом», любимым чаем моей мамы, и к этому приятному запаху примешивалась вонь застоявшейся воды. Воздух на фабрике был пропитан чайной пылью, а пол, деревянные ящики и столы, за которыми десяток рабочих заполнял банки, покрывал легкий темный налет. Я от души чихнул несколько раз подряд и лишь потом сообразил достать из кармана платок. Прикрыв нос и рот, осведомился, где можно найти мистера Норткотта. Меня направили наверх. Очутившись на площадке второго этажа, я окинул взглядом представшую передо мной комнату: длинный стол, заставленный пустыми деревянными лотками, в которые обычно складывают купюры и монеты, еще шесть письменных столов — за каждым сидели, склонившись над бухгалтерскими книгами, молодые люди. Все они дружно скрипели ручками.

Мой отец, бакалейщик из Джилфорда, когда-то надеялся, что я стану клерком, и я, увидев служащих со сгорбленными спинами и чернильными пятнами на руках, невольно поморщился. Мне было жаль разочаровывать добряка отца — он хотел для меня самой лучшей доли. Но лучше уж грязь на ботинках, чем чернила на руках.

Я поднялся еще выше по лестнице и подошел к двери кабинета, находящегося на отшибе от остальных помещений. Заглянув внутрь, увидел три окна в виде ромбов, которые выходили на Темзу, и в падающем из них свете — сидящего за столом мистера Норткотта. Он вчитывался в какой-то многостраничный отчет. Лет ему было, пожалуй, около двадцати пяти. Симпатичное, чисто выбритое лицо, светлые, спадающие на лоб волосы. Я постучал костяшками пальцев о косяк.

— Мистер Норткотт?

— Да? — оторвался он от бумаг.

— Я инспектор Стайлз, из полиции. Могу войти?

Норткотт окинул меня непонимающим взглядом, а затем поднялся с озабоченным выражением лица.

— Да-да, разумеется.

Указав мне на один из удобных стульев у стола, он прикрыл дверь, а я тем временем осмотрел помещение. По левую руку стояли деревянные стеллажи, забитые бухгалтерскими книгами. На стене за столом красовался портрет в три четверти, изображающий импозантного сурового джентльмена лет тридцати пяти, одетого в парадную форму Королевского морского флота. Синий мундир с белой окантовкой, золотые пуговицы, эполеты. Разумеется, шпага на боку и пистолет за поясом.

Проследив за моим взглядом, мистер Норткотт тепло улыбнулся.

— Это мой отец, капитан Томас Норткотт. Был ранен в Индии, вернулся домой и основал чайную компанию. Сперва у нас имелось всего два судна — одно для чая, второе для специй, однако со временем отец добился процветания предприятия.

Суровый моряк мало походил на сына, показавшегося мне скромным и немногословным. Линия его губ свидетельствовала о хорошем чувстве юмора, и ничего воинственного в нем не наблюдалось.

Норткотт обернулся ко мне с дружелюбной улыбкой.

— Чем могу быть вам полезен, мистер Стайлз?

— Вчера вечером произошел инцидент с участием подруги вашей сестры — миссис О’Салливан.

— Миссис О’Салливан? — повторил Норткотт и растерянно моргнул. — Вы имеете в виду — после театра?

— Именно. Вернувшись домой, она обнаружила мужа убитым в собственной ювелирной лавке. К сожалению, вор к ее приходу не успел сбежать, поэтому напал на несчастную женщину.

Норткотт изумленно раскрыл рот и в ужасе уставился мне в глаза.

— С ней все… все хорошо? Где она?

— В больнице на Денмарк-стрит. У нее сотрясение мозга, но она быстро поправится.

Норткотт с облегчением улыбнулся, затем снова озабоченно нахмурился.

— Но… вы сказали, что ее муж убит?

— Вы знали мистера О’Салливана?

— Н-нет. Нет, никогда его не встречал. — Он зашел с другой стороны: — Бедная женщина! Вдова… Все так неожиданно! Как его убили?

— Мистер О’Салливан был застрелен.

— Господи боже мой… — Норткотт с тяжелым вздохом откинулся на стуле. — Это ужасно, ужасно!

Я молча кивнул.

— Что-нибудь украли? Это ведь, наверное, было ограбление?

— Да, вынесли большую часть товара.

Норткотт вздрогнул, и его взгляд невольно упал на шкафы с гроссбухами, где содержались все сведения о чайной компании.

— Господи… — тихонько повторил он.

— Случалось ли вам бывать в этой ювелирной лавке?

Он покачал головой.

— Элизабет туда вроде бы заходила. Они с Аделией довольно близкие подруги.

У меня по результатам разговора с мисс Норткотт такого впечатления не сложилось, хотя людям свойственно скрывать подлинные чувства в беседе с инспектором полиции.

— Как вы с ней познакомились?

— Э-э-э… даже и не припомню, — неуверенно пробормотал Норткотт. — Моя сестра… наверное, она познакомилась с миссис О’Салливан на каком-то вечере или на концерте. Элизабет учится в Королевской академии на Тентерден-стрит по классу фортепиано.

— Ах, вот как.

Мне стало понятно, почему у нее такие ловкие пальчики — приметил, когда она разглаживала складки юбки.

— Послушайте, — заговорил Норткотт, — можем ли мы что-то сделать для миссис О’Салливан? Наверняка Элизабет готова с ней побыть первое время, или…

— Уверен, она оценит любое участие, — ответил я.

Пальцы молодого человека нервно забегали по подлокотнику стула.

— Ужасно, — еще раз повторил он.

Я поблагодарил его за беседу и покинул фабрику.

Добравшись до Ярда, я обнаружил Корравана в его кабинете — он что-то писал в блокноте. Я и сам собирался записать все, что удалось выяснить, а уж затем уйти домой. Мистер Винсент настаивал, чтобы мы не запускали это дело — не ровен час нас вздумает посетить кто-то из контрольной комиссии парламента. Могут попросить ознакомиться с записями. Я не возражал, поскольку события дня, перенесенные на бумагу, нередко позволяли вычислить модель, по которой действует преступник, вспомнить мелкие подробности и спланировать завтрашний день.

Я поделился результатами с Корраваном, и он выслушал меня с величайшим вниманием. Дослушав, кивнул.

— Никто на Сент-кросс-стрит ничего не видел и даже не слышал звона разбитого окна, — раздраженно буркнул он. — В основном говорят — якобы закрыли ставни из-за ливня. Однако в пабе чуть ниже по улице ставни были открыты: там есть козырек, защищающий от дождя, а с запертыми окнами сидеть душно. Один из посетителей заявил, что видел, как в лавку через черный ход в начале десятого вошла женщина. Другой возразил — мол, было почти десять. Хозяин же паба шепнул: оба изрядно набрались, а часов в пивном зале нет. Итак, нам известно одно: женщина вошла в лавку через некоторое время после того как зажгли газовые фонари. Больше никто ничего толком сообщить не может.

— Через черный ход вошла миссис О’Салливан, — задумался я, — однако это не значит, что грабитель не проник в лавку тем же путем. Просто его никто не видел.

— Что ж, у Атертона я разжился более полезными сведениями, — покачал головой Корраван.

Откинувшись на спинку стула, он уперся коленом в столешницу, крутя в пальцах дорогую, покрытую черным лаком ручку. Подарок от друга, сказал он мне однажды, когда я выразил восхищение красивой игрушкой. Судя по его тону, другом была женщина, однако, посмотрев Корравану в глаза, я решил не уточнять.

— Вот как? Что интересного он сообщил?

— Я проверил его бухгалтерскую книгу. Получается, Атертон брал деньги из кассы авансом в счет будущих выплат.

— Неужто он сам на это указал?

— Нет, и еще упирался. — Корраван убрал ручку и положил локти на стол. — Сказал, операция должным образом задокументирована, О’Салливан был в курсе дела, что подтверждено инициалами «Ф.С.» сбоку от бухгалтерской записи. Затем Атертон вдруг помрачнел и заявил: он понимает, как это выглядит, и теперь мы наверняка сделаем вывод о его виновности. Я спросил, зачем ему потребовались деньги. Купить кое-что по просьбе молодой жены, ответил он. Занавески, обои, кое-какую мебель и все в таком духе. Они поженились в сентябре и живут теперь в роскошном новом доме в Ислингтоне.

— Хм… — задумался я. — Нет ли тут мотива? Возможно, Атертон живет не по средствам? С другой стороны, зачем красть из лавки почти весь запас товара? Разве не разумнее было бы втайне от компаньона забирать понемногу?

— Я тоже сразу об этом подумал, хотя, полагаю, О’Салливан заметил бы малейшую недостачу.

Корраван встал и выглянул в единственное окно в кабинете, из которого открывался вид на Темзу.

— Атертон также обронил, что они с О’Салливаном были всего лишь партнерами, но не друзьями.

— Он особенно подчеркивал: они равноправные компаньоны, — вспомнил я.

— Да, я его об этом спрашивал, — отвернулся от окна Корраван. — Выяснилось, что пятнадцать лет назад О’Салливан был известен как лучший в Лондоне огранщик драгоценных камней. Увы, он ирландец, поэтому его имя в названии компании не упоминается.

Корраван и сам был ирландцем, и я понимал, какие препоны вставали в таком случае на пути человека, стремящегося сделать карьеру.

— Атертон, англичанин до мозга костей, дал название компании и внес две трети денег на приобретение лавки и первой партии товара, — продолжил Корраван. — О’Салливан, соответственно, вложил недостающую треть, а также привнес в дело свой опыт. Прибыли они делили поровну.

— Не кажется ли вам, что со временем Атертона перестала устраивать половина прибыли? Ведь его доля, как ни крути, больше.

— Все может быть, — пожал плечами Корраван, отошел к столу и уперся ладонями в спинку стула, затрещавшего под его весом. — Так или иначе, их отношения явно не были приятельскими.

— Так сказал вам сам Атертон? — удивился я.

— Он описал О’Салливана как человека не слишком приятного и чрезмерно требовательного. В то же время охарактеризовал его как одного из лучших ювелиров в районе Гардена. Полагаю, намекнул, почему никогда не стал бы убивать партнера.

Корраван со скрипом отодвинул стул и уселся. Я уже привык, что он ведет себя беспокойно, однако сегодня вечером, казалось, просто не находил себе места.

— Тут вот еще что странно: около месяца назад миссис О’Салливан пришла к Атертону домой, поговорить.

— Вот как?

— Дело было после обеда, и Атертона дома не оказалось. Миссис О’Салливан ждала его в гостиной более часа. Вернувшись, Атертон нашел ее встревоженной и расстроенной. Муж чрезвычайно зол, сообщила она, но не говорит, из-за чего. Миссис О’Салливан спросила Атертона, все ли в порядке в лавке, и тот лишь пожал плечами. О’Салливан вел себя не слишком дружелюбно, однако тут ничего необычного не было.

— Хм… — Я покачался на каблуках. — Если партнер Атертона был столь неприятным типом, то, может, в этом и причина? Допустим, вор — человек, который ненавидел О’Салливана. Вдруг грабеж…

— Ложный мотив? — скептически усмехнулся Корраван. — Стайлз, украдено на тридцать тысяч фунтов камней и золота!

Я поморщился.

— Я имел в виду другое: вдруг в личной неприязни и кроется причина, почему ограбили именно эту лавку, а не другую, соседнюю?

Корраван что-то проворчал себе под нос, перелистнул наполовину заполненную страницу блокнота и взялся за ручку.

— Завтра собираюсь поговорить с парой ювелиров, которых не удалось застать сегодня.

— Вы не поднимались наверх, в апартаменты О’Салливанов?

— Поднимался. А еще спрашивал Атертона, на каких правах здесь жил его партнер. Оказывается, О’Салливан ежемесячно отдавал ему деньги за найм помещения.

Корраван задумчиво покатал ручку между пальцами.

— Милфорд был прав. Никаких следов проникновения в апартаментах нет. Одежда висит в шкафах, кладовая забита вещами, на стенах — фотографии и картины, на столе — пара газет. Очевидно, ничего не пропало, чайный сервиз чисто вымыт, в комнатах прибрано. Обычное жилье семейной пары.

Я отвернулся, пряча улыбку. Уж кому-кому, но не Корравану судить об обычной семейной жизни. Он до сих пор был холостяком, и мне однажды случилось заглянуть к нему в гости. Ни фотографий, ни картин, ни малейших признаков уборки…

Уже уходя, я кое-что вспомнил.

— Что скажете насчет жены Атертона? Она вернулась в Лондон?

— Майна? Нет, по-прежнему гостит у сестры в Хертфорде. Атертон отправил ее туда поездом в воскресенье, и она планировала задержаться на неделю. В субботу вроде бы должна приехать. Кстати, я видел ее портрет. Она гораздо младше мужа и весьма привлекательна. Хотя, — Корраван пожал плечами, — портреты не всегда передают то, что есть на самом деле.

— Никто не станет платить за нелестное изображение, — согласился я и присел к своему столу — писать отчет.

Закончив, накинул пальто и пожелал Корравану доброй ночи.

— Сможете завтра посетить Гленартуров? — спросил он, прощаясь.

— Да, разумеется, — кивнул я и взял у него адрес.

Гленартуры жили на почтенной Саутворк-сквер, в элегантном особняке за высоким кованым забором. В дом меня впустил дородный дворецкий, попытавшийся скрыть удивление, когда я попросил его пригласить графиню. Из дальних комнат доносились звуки фортепиано. Дворецкий принял мою визитную карточку, пальто и шляпу, а затем оставил одного — восхищаться двумя парами портретов, висящих напротив друг друга, словно люди, сидящие за столом. На каждом из них, написанных в стиле сэра Джошуа Рейнольдса, красовался один и тот же джентльмен суровой наружности.

Однажды я посещал Национальную галерею на Трафальгарской площади за компанию с сестрой приятеля — та училась в художественной школе Слейда[2] и куда больше интересовалась картинами маслом, чем мною. Тем не менее я вспоминал проведенные в ее обществе часы с особой теплотой; она многое знала о живописи и передавала мне свои знания искренне и с большим энтузиазмом.

Музыка стихла, и я, подойдя ближе к одному из портретов, разглядел подпись художника. Господи… Сэр Джошуа Рейнольдс? Я повернулся ко второму, к третьему. И здесь то же самое. Вероятно, каждая из картин стоила маленькое состояние.

Из размышлений меня вырвал женский голос:

— Доброе утро!

Я обернулся и обнаружил перед собой привлекательную леди лет тридцати пяти с холодными голубыми глазами и сдержанными манерами.

— Роулинс доложил, что вы желаете со мной поговорить.

Ее голос был столь прекрасен, что напоминал жемчужину, если дозволительно подобное сравнение. Весь облик графини — от бледно-золотистых волос до расшитого шелкового шарфика — все в ней излучало утонченность.

— Д-да. Да, если можно, — пробормотал я.

Грациозно двигаясь — куда более грациозно, чем мисс Норткотт, она провела меня к двойным дверям, и мы вошли в залу с высоченным потолком. Занавески на окнах были раздвинуты, и в дневном свете я рассмотрел стены бледно-зеленого цвета, белые карнизы и изысканную лепнину. Мне в глаза также бросилась каминная полка, отделанная белым мрамором с серыми вкраплениями. Зала явно стояла пустая, однако в камине весело горел огонь.

Графиня сложила вместе кончики пальцев, словно удерживая в руках хрупкий предмет, и вопросительно на меня посмотрела.

— Леди Гленартур, — наконец начал я, — слышали ли вы о происшествии, случившемся во вторник вечером в лавке ювелира Атертона?

Она с вежливым интересом приподняла брови.

— Боюсь, меня не было в Лондоне. Я вернулась лишь вчера вечером.

— Один из компаньонов предприятия убит, и почти весь товар похищен, — объяснил я.

Взгляд графини вдруг стал сосредоточенным, словно она производила в уме подсчеты, однако лицо осталось невозмутимым. Да, проявлять сильные чувства — признак плохого тона, и все же я поймал себя на том, что восхищаюсь ее самообладанием.

— Бедный мистер Атертон, — наконец тихо вздохнула она.

— На самом деле погиб его партнер, мистер О’Салливан, — поправил ее я. — Он занимался для вас огранкой сапфирового кулона.

— Ах, да. Кулон — часть фамильного ожерелья, — отозвалась графиня. — Полагаю, ваш визит связан с его пропажей? Желаете видеть квитанцию?

— Я… да.

Я сделал паузу, удивленный ее беспечностью. Хотя, учитывая, какими богатствами обладали Гленартуры, ожерелье стоимостью более двух тысяч фунтов могло показаться графине небольшой потерей.

Она подошла к камину и дернула бархатный шнур звонка. Мгновение спустя в зал вошла горничная и, получив распоряжение принести шкатулку с корреспонденцией, исчезла.

Я подошел ближе к огню.

— Леди Гленартур, мистер Атертон сообщил, что раньше вы не отдавали ему драгоценности на чистку. Почему на этот раз выбрали именно его лавку?

— У этих ювелиров самые прекрасные рекомендации, а через несколько недель состоится бал у маркизы Ротермир. Там обещала быть сама королева. — Графиня натянуто улыбнулась. — Разумеется, супруг хотел, чтобы мое ожерелье выглядело наилучшим образом.

— Ваш супруг… — эхом повторил я.

— Именно по его настоянию я и обратилась к Атертону.

Возможно, первое впечатление обманчиво, однако я отчего-то решил, что граф — человек исключительно властный.

— Да-да, понимаю. Кому еще было известно о том, что ожерелье находится у Атертона?

— Об этом знал Роулинс, наш дворецкий. Он и сопровождал меня в ювелирную лавку на прошлой неделе. Насколько понимаю, более никто — естественно, кроме самих ювелиров.

— Как давно вы владеете ожерельем?

— Я им не владею, — покачала головой графиня. — Оно принадлежит семье моего супруга, передавалось по наследству из поколения в поколение. Я — всего лишь обладательница шеи, на которой красуется эта вещица.

На мой взгляд, графиня всячески давала понять: с драгоценностью ее ничего не связывает.

— Э-э-э… из поколения в поколение? Простите, но я думал, что его сработал мистер О’Салливан.

— Он делал огранку сапфира для нового кулона перед нашим с графом венчанием, но в целом ожерелью более ста лет.

В зал вернулась горничная и поставила на стол шкатулку размером примерно восемнадцать на восемнадцать дюймов. Обита она была бледно-голубым шелком, а на крышке красовалась золотая буква «Г». Графиня открыла замочек и порылась в бумагах.

— Да, вот и она.

Взяв у нее квитанцию, я сразу признал фирменную текстуру и тиснение — именно на таком листе Атертон рисовал для нас эскиз ожерелья. Я быстро пробежал глазами по длинному описанию. Так, девятнадцать камней, золото, вес, оценка — две тысячи триста фунтов, как и говорил Атертон.

— Благодарю, — сказал я, возвращая квитанцию.

Графиня забрала ее с легкой улыбкой и положила обратно в шкатулку.

Больше говорить было не о чем, и я откланялся. Горничная проводила меня до выхода. Оказавшись в холле, я снова услышал фортепиано — прекрасные аккорды и гаммы. Представил себе тонкие пальчики леди Гленартур, бегающие по клавишам из слоновой кости. Я помедлил, застегивая пальто — вот бы еще послушать! Наконец терпеливо ожидающая горничная открыла передо мною дверь. Щелкнул замок, и звуки музыки стихли, однако мелодия не отпускала — словно кошачья лапка, вцепившаяся коготком в полу пальто. Дойдя до угла, я остановился, подумав о мисс Норткотт, и повернул в направлении Тентерден-стрит.

Королевская музыкальная академия занимала три здания, построенные в прошлом столетии и протянувшиеся почти по всей боковой стороне Ганновер-сквер. Я вошел в фойе и встал, прислушиваясь. С одного из верхних этажей доносилась музыка — там играли в унисон две скрипки. Мелодия оборвалась посередине фразы, и я представил себе строгого учителя, делающего внушение ученику. Наконец музыка зазвучала снова, и я прошел к конторе, где обнаружил джентльмена, раскладывающего бумаги по деревянным ящичкам.

— Чем могу быть полезен?

Я представился и спросил, знает ли он мисс Норткотт.

— Насколько мне известно, она здесь учится.

Он бросил на меня суровый взгляд.

— Не учится, а обучает юных музыкантов. Если желаете встретиться с мисс Норткотт, ее дни — вторник, пятница и суббота.

Я вспомнил о своем первом от нее впечатлении. Значит, мисс Норткотт — преподаватель, вот как. Я понял ее брата иначе.

— Ах, простите, значит, я ошибся.

Джентльмен, смягчившись, склонил голову к плечу.

— Она у нас и училась. Правда, потом оказалось, что более оплачивать учебу не в состоянии, вот мы и предложили ей возможность преподавать.

— Сколько же стоит у вас учиться, осмелюсь спросить?

Он назвал сумму, и я удивленно поднял брови. По моему мнению, имея успешную чайную компанию и учитывая достаток семьи, Норткотты вполне могли бы себе ее позволить. Вероятно, мисс Норткотт отказалась от продолжения обучения по иной причине. Возможно, брат втайне не одобрял ее увлечение? Или тут нечто более личное? Например, мисс Норткотт вдруг осознала, что не может похвастаться особыми талантами. Довольно болезненная истина, такое сложно принять. Теория выглядела правдоподобной: наверное, девушка жестоко разочаровалась в своих способностях.

Выйдя из академии, я вспомнил разговор с ее братом. В свете открывшихся данных мне показалось, что Норткотт намеренно выражался двусмысленно, а то и просто пытался ввести меня в заблуждение. Но, возможно, он и сам обманывался? Однако с чего бы мисс Норткотт лгать родному брату?

Добравшись до Хаттон-Гарден, я начал заглядывать в каждую ювелирную лавку, пока не обнаружил Корравана в третьей по счету, под названием «Напольные и карманные часы от Хартуэлла». Лавка очень походила на заведение Атертона и обставлена была столь же элегантно. Я отметил точно такие же прекрасные дубовые шкафчики. На полках стояла дюжина изящных каминных часов, наполняющих торговый зал приятным негромким тиканьем. В углах помещения располагались впечатляющие напольные часы из красного дерева — пожалуй, на добрую голову выше меня. Я невольно остановился у ближнего ко входу шкафчика, обитого изнутри роскошным малиновым бархатом. В нем лежали два ряда карманных часов с гравировкой. Судя по круглым отпечаткам на бархате, торговля шла довольно бойко. Я всегда мечтал о серебряных. Такие имелись у моего деда, и он передал их отцу. Рано или поздно они перешли бы ко мне, хотя я молился, чтобы отец пользовался часами еще много-много лет.

В зале наступила тишина. Корраван и хозяин лавки уставились на меня, и я сделал шаг вперед, давая возможность коллеге меня представить. Ювелир поправил пенсне и продолжил фразу с того места, на котором я его прервал:

— О’Салливан был вспыльчивый малый и всегда держался особняком, а вот его супруга — весьма приятная дама. Несколько раз заглядывала к моей Элси на чай.

— Как долго они были женаты?

— Года три? — задумался ювелир. — Возможно, четыре.

— Не доходили ли до вас слухи, что в лавке Атертона и О’Салливана недавно появилось нечто особенное?

Хартуэлл многозначительно посмотрел на нас поверх очков.

— Вы имеете в виду — от графини Гленартур?

Стало быть, об ожерелье знал не только дворецкий Роулинс.

— Они сами вам рассказали? — спросил я.

— Нет, — фыркнул Хартуэлл. — Однако только слепой не заметил бы экипаж Гленартуров, остановившийся у их лавки на прошлой неделе. Из него вышла сама графиня.

Вероятно, экипаж видел не только Хартуэлл.

— Вы знаете их семью? — продолжил я.

— Прежняя супруга графа приобретала у нас несколько карманных часов, — ответил ювелир. — Она их, видите ли, коллекционировала. Граф и теперь заглядывает раз в несколько месяцев, посмотреть, нет ли у меня чего-то новенького. — Он пожевал губами. — Молодая же графиня, очевидно, предпочитает другие лавки.

Выходит, графиня Гленартур — вторая супруга… Вероятно, отсюда и ее несколько напряженное поведение и желание обратиться к иному ювелиру, не к тому, услугами которой пользовалась ее предшественница.

Брякнул дверной колокольчик, и в лавку вошел молодой человек. Мы с Корраваном поблагодарили мистера Хартуэлла и ретировались.

Примерно четверть мили, продвигаясь по направлению к Ярду, молчали, погрузившись каждый в свои мысли, а потом Корраван вдруг заявил:

— У Атертона был пистолет, но после ограбления он пропал.

Я вздрогнул от неожиданности.

— Это с его слов?

— Вытянул буквально клещами, — покосился на меня Корраван. — Спросил, нет ли у него огнестрельного оружия, и он признался в хранении пистолета. Я попросил предъявить, и мы отправились к нему домой. Атертон не подозревал, что пистолет исчез, пока не выдвинул ящик стола.

Мы поравнялись с женщиной, сметающей пыль с крыльца пекарни. Едва не чихнув, я достал носовой платок и прикрыл лицо.

— Так Атертон искренне удивился?

— Более того, был в шоке. Когда пришел в себя, признался, что понимает, как все это выглядит, и поклялся: подобной глупости он в жизни не сделал бы. Атертон уверен — пистолет забрали намеренно, дабы попытаться возложить на него вину за убийство.

Корраван запустил руку в волосы и взъерошил их так, что они напомнили мне сноп ячменя на фермерском поле. Впрочем, я старательно скрыл улыбку и уточнил:

— Когда он последний раз видел свой пистолет?

— Не может вспомнить. Говорит — наверное, несколько месяцев назад. Специально в этот ящик не заглядывает.

Итак, Атертон имел дома пистолет, весьма слабое алиби и отчетливый мотив. Опять же он прекрасно знал, где что лежит в его лавке.

— По логике, Атертон представляется мне наиболее подходящим кандидатом в подозреваемые, — заметил я. — Тем более отношения с О’Салливаном у них были довольно напряженные.

— Да, я тоже держу это в уме, — бросил на меня короткий взгляд Корраван. — В ходе расследования мне еще не встретился ни один человек, которому нравился бы О’Салливан. Однако пока я не уверен в виновности Атертона, — поморщился он.

У меня также не было подобной уверенности. Атертон показался мне человеком достаточно умным, способным организовать себе при необходимости железное алиби.

— Меня несколько волнуют Дэйвид и Элизабет Норткотт.

— Друзья миссис О’Салливан? — удивился Корраван.

— Именно.

Я вкратце передал ему суть беседы с братом и сестрой и поделился наблюдениями:

— Похоже, Дэйвид искренне считает, что мисс Норткотт учится в музыкальной академии, но она там на самом деле дает уроки. Он заявил, будто Элизабет и миссис О’Салливан — близкие подруги, однако мисс Норткотт не смогла толком вспомнить, когда они познакомились, хотя первая их встреча произошла всего год или два назад.

Я покачал головой и добавил извиняющимся тоном:

— Честно говоря, у меня сложилось ощущение, что Дэйвид — честный и сердечный человек, а вот его сестра, похоже, себе на уме.

— Полагаете, Элизабет завязала приятельские отношения с миссис О’Салливан, вынашивая план ограбить ювелирную лавку? — фыркнул Корраван.

Бесстрастные слова коллеги заставили меня содрогнуться. Впрочем, версия была довольно правдоподобна.

— Элизабет — девушка не особенно приятная. Я ощутил в ней некую неудовлетворенность. Если ей требовались деньги для продолжения учебы в академии, то, думаю, у нее мог быть мотив.

Я знал немало случаев, когда женщины совершали убийства. Однажды, проходя службу в полицейском участке Ламбета, расследовал два дела об убийстве детей. И все же мне претила сама мысль, что Элизабет вынашивала хладнокровный замысел.

— Возможно, она не намеревалась убивать, — пожал плечами Корраван. — Так сложились обстоятельства.

— Согласен. Допустим, Элизабет завязала дружбу с женой ювелира, дабы вызнать подробности о лавке и при случае иметь туда доступ. — Я помолчал, и меня вдруг осенило: — Показания двух свидетелей из паба расходились в части времени, когда в лавку вошла женщина. Но что, если их было две? Сперва вошла Элизабет, а уже потом, через некоторое время, — миссис О’Салливан.

Корраван настолько погрузился в размышления, что едва не ступил на мостовую, прямо под колеса проезжающего велосипеда. Я придержал его за плечо, и он резко остановился, глядя вслед уехавшему велосипедисту.

— Чертов осел, — пробурчал он, и мы двинулись дальше.

— Вполне возможно, что Дэйвид соблазнил миссис О’Салливан и сделал невольной сообщницей. Если ее муж был столь неприятным типом, как все говорят в один голос, то миссис О’Салливан настолько польстило внимание Дэйвида, что она обо всем позабыла.

Я невольно поморщился. Мне понравились и Дэйвид, и миссис О’Салливан.

— Если Элизабет ограбила лавку и застрелила мистера О’Салливана, как она могла в это время быть в театре? Возможно, ушла со спектакля раньше? Ведь он вроде бы заканчивается не раньше девяти вечера? Тогда… тогда миссис О’Салливан солгала, что все это время находилась в театре с Элизабет. Значит, она не просто невольная сообщница. Она покрывала свою подругу, — неохотно закончил я.

— Совершенно не обязательно. Просто миссис О’Салливан не могла сказать, что была в театре с Дэйвидом, это ее скомпрометировало бы, — покачал головой Корраван.

— Да, правда, — признал я.

Миссис О’Салливан была заодно с убийцей? Эта версия противоречила моим ощущениям. Солгала, чтобы сохранить видимость приличий? Допустим. Так бывает. Однако, если в театре были только Дэйвид Норткотт и Аделия О’Салливан, значит… Значит, Элизабет могла проникнуть в лавку в девять вечера, а миссис О’Салливан вошла туда через час или даже позднее. Я никак не мог вспомнить, сколько же идет спектакль.

— Схожу в «Фолли», — наконец решился я. — Маловероятно, но вдруг кто-то заметил, что в зале пустует одно кресло?

Театр, разумеется, был закрыт, но я стучался в заднюю дверь до тех пор, пока не услышал металлический лязг отодвигаемого засова. В образовавшуюся щель просунул голову молодой человек.

— Чего надо? Мы не открываем театр для всяких…

Он вдруг запнулся, и я представился:

— Инспектор Стайлз, полиция. На месте ли управляющий?

— Вы из Ярда? — осведомился молодой человек.

Я бросил на него грозный взгляд, и он, тяжело вздохнув, распахнул дверь.

— Управляющий сейчас разбирается с ремонтниками.

Сверху донесся треск, однако парень явно был человеком привычным к грохоту. Он указал мне наверх, и я вышел по лестнице прямо к сцене, где нашел джентльмена, расхаживающего вдоль первого ряда кресел. Решив, что это и есть управляющий, я подошел к нему, и он встретил меня хмурым взглядом.

— Что вам угодно?

Я вновь представился.

— Мне хотелось бы побеседовать с вами о спектакле, который вы давали во вторник.

Его взгляд метнулся к сцене.

— Что вы хотели узнать?

— Были ли в зале свободные места?

— Что? Когда? — обернулся он.

— Во вторник, — терпеливо повторил я. — В тот вечер, когда на улице разразилась буря.

— У нас не бывает свободных мест, — покачал головой управляющий. — Этот спектакль мы даем уже полгода, и люди переплачивают вдвое, а то и втрое, чтобы купить билет. — Снова отвернувшись от меня, он крикнул работникам на сцене: — Там, наверху, сломана планка!

Поколебавшись, я спросил:

— Могу ли я купить билет?

— Ха-ха, — усмехнулся управляющий, будто я пытался его обхитрить. — Люди из Ярда обычно стремятся все получать за бесплатно.

— Я уплачу. Мне нужно посмотреть на публику, сам спектакль меня не интересует.

— Ничего не получится: свободных мест нет, ни единого.

Ухмыльнувшись, он полез в карман, вытащил свою визитку, огрызок карандаша и что-то нацарапал на обороте.

— Вот, молодой человек. Будет вам стоячее место в задней части. — Он одарил меня сердитым взглядом. — Имейте в виду: неприятности мне здесь не нужны.

Я не стал утруждать себя ответом.

— Напомните, сколько идет спектакль?

— Два часа сорок минут.

Его внимание снова привлекло происходящее на сцене, и он бросился вперед, широко раскинув руки.

— Нет, нет! Так мне не нужно!

Я покинул здание театра через черный ход и попытался представить по порядку события вторника. Итак, спектакль начался в семь вечера, стало быть, закончился примерно без четверти десять. Элизабет могла отдать или продать свой билет, ничего сложного. Могла просто уйти в антракте, создав себе алиби, и оказаться у лавки ювелира к девяти часам. Если удастся подтвердить ее отсутствие в театре хотя бы после первого акта, стало быть, она замешана в ограблении лавки. И напротив, если Элизабет досмотрела спектакль до конца — вора следует искать в другом месте. Я больше рассчитывал на второй вариант. Мне была ненавистна сама мысль, что миссис О’Салливан предал человек, которого она почитала другом.

Я пошел к одному из моих любимых пабов, где подавали горячий мясной пирог со слоеной корочкой, а в четверть седьмого направился обратно в «Фолли», рассчитывая понаблюдать за стекающейся к театру публикой. К тому времени, когда подняли занавес, театр был забит под завязку. Ни одного свободного места! Дождавшись антракта, я вышел в фойе и, прислонившись к стене у дверей, устремил взгляд на улицу.

Там происходило нечто странное. Из театра, кутаясь в пальто, вышли джентльмен с дамой и приблизились к стоящей поодаль паре. Произошел обмен денег на билеты, и парочка с улицы, как ни в чем ни бывало, прошла в театр. Но почему кто-то удовлетворился лишь первым актом? С другой стороны, может, это в порядке вещей? Я не слишком увлекался театром.

Таким образом, мне удалось выяснить: любой человек может покинуть «Фолли», но свободных мест в зале по-прежнему не будет.

На следующее утро, когда я пришел на службу, Корраван уже сидел за столом.

— А, вот и вы, — поднявшись, проворчал он. — Думал, не дождусь, едва не ушел.

Я взял паузу, расстегивая пальто, а Корраван между тем направился к выходу. Не успев раздеться, я бросился за ним.

— Куда вы?

— Схожу в ювелирную лавку. Пришла в голову одна мысль насчет окна.

Я благоразумно не стал его расспрашивать и поспешил за ним. Сев в кэб, рассказал о своем открытии.

— Итак, — заключил я, выбираясь из кэба у лавки Атертона, — вполне возможно, что Элизабет ушла из театра, не дожидаясь окончания спектакля.

Корраван хмыкнул и, сощурившись от утреннего солнца, остановился на тротуаре, разглядывая окно. Я не совсем понимал, что он хочет там увидеть, поэтому стоял молча.

— Но почему не стекло в двери? — пробормотал себе под нос Корраван.

Он долго изучал дверную раму, затем достал из кармана ключ.

— Вот думаю, не было ли стекло выбито позже, изнутри?

— Вы о звездобоях? — с сомнением спросил я.

Подобный метод использовали воровские шайки. Бьешь ножом в стекло рядом с рамой, и в нем появляется небольшая звездочка, после чего стекло можно вынуть совершенно бесшумно. Правда, тут вам не маленькое окошко в двери — ни одна женщина не справилась бы. Наверное, поэтому стекло и разбилось на мелкие осколки.

— Нет, не получилось бы, — поморщился Корраван. — Окно уж больно большое.

Судя по его тону, говорил он со знанием дела. Я слыхал истории, которые гуляли по полицейскому участку Ламбета. Говорили, Корраван однажды едва не утонул в Темзе и еще совсем юношей бился на кулаках в подпольном зале. Однако никто вроде бы не упоминал, что он когда-то входил в воровскую шайку. С другой стороны, и этого исключать нельзя.

Окно теперь было забито досками, и в зале царил полумрак. Корраван зажег люстру, подошел к мусорной корзине и, обмотав руку платком, вытащил несколько крупных осколков стекла. Разложил их на крышке одной из торговых витрин.

— Что вы пытаетесь выяснить? — заинтересовался я.

— Вор мог воспользоваться алмазом, чтобы прорезать в стекле дырку, а потом вынуть его из рамы. Тогда сложилось бы впечатление, что оно разбито в центре. Мы ведь так и не нашли предмета, которым его раскололи, помните? — Порывшись в корзине, он достал еще один большой осколок. — Ищу плавную кривую от выреза.

Я тоже склонился над витриной и, достав из кармана карандаш, принялся передвигать осколки — боялся обрезаться.

Наконец Корраван громко вздохнул:

— Вот оно!

Он сложил вместе два крупных куска стекла. Мой глаз зацепился за третий, которого явно недоставало во фрагменте, и я приставил его к тем двум. Точно, дырка с ровными краями, три четверти круга, диаметром около восьми дюймов. В такое отверстие человек, разумеется, не пролезет.

— Вырезали изнутри, потом вынули из рамы, — кивнул Корраван.

— То есть создали впечатление, будто именно так вошел и вышел вор, — ошеломленно добавил я. — Стало быть, в лавку проникли другим путем.

— Если мы выясним, как на самом деле вор вышел, то узнаем о нем кое-что интересное.

Я вдруг вспомнил слова миссис О’Салливан: в лавке было холодно.

— Если полисмен проходил мимо каждые два часа, а на разбитое окно обратил внимание лишь около полуночи, стало быть, его разбили уже после десяти. То есть прямо перед приходом миссис О’Салливан, если она и впрямь появилась здесь в четверть одиннадцатого.

— Или полисмен ненадолго заскочил в паб, — буркнул Корраван. — Буря в тот вечер была ужасная.

Я пожал плечами: возможно и такое. Впрочем, полисмен в подобном проступке не сознается никогда.

Корраван отложил осколки в сторону и аккуратно обернул их носовым платком.

— После того как вы сказали, что мисс Норткотт не могла себе позволить платить за обучение, я навел некоторые справки по поводу их чайной компании. Когда умер Норткотт-старший, компания была платежеспособна, однако за последние несколько лет понесла немалые убытки. Вы ведь слышали о законе о пищевых продуктах и медикаментах?

— Да, конечно.

За последнее время приняли несколько новых биллей в связи с подделкой чая, специй и мясных продуктов, в которые добавляли решительно все, от молотой пробки до кошачьих потрохов.

— В прошлом году компанию обвинили в подмешивании в чай песка и листьев боярышника, — начал рассказывать Корраван, заворачивая сверток с кусками стекла в старую газету. — Норткотт заявил, будто фальсифицирована была лишь одна партия чая, однако кто-то заплатил инспекторам, и они прибыли на склад в определенный день. В общем, компанию оштрафовали на две тысячи фунтов. Норткотты старались не допустить огласки, но от них тогда ушли многие клиенты.

У меня упало сердце. Выходит, миссис О’Салливан обманывала не только Элизабет, но и ее брат.

— Попытка избежать банкротства компании — серьезный мотив, — заметил я.

— Если вы правы, и женщина прошла через черный ход — будь то Элизабет или кто-то другой — у нее наверняка имелся сообщник, — заявил Корраван. — Женщина не могла незаметно унести такое количество товара, да и не подняла бы подобный груз. Золотые слитки довольно тяжелы, и Атертон сказал — вору потребовалось два мешка.

Корраван закрутился на месте, осматривая торговый зал.

— Как они ушли? Стали бы вы на месте вора рисковать, вынося два мешка из лавки ювелира? Пусть было темно, и все же его могли увидеть из окна паба. Опять же на улице мог оказаться случайный прохожий.

Нет, этот вор не вышел бы в парадную дверь. Ограбление было спланировано слишком тщательно.

Глаза Корравана сверкнули — видно, пришла новая мысль.

— Побеседуйте еще раз с миссис О’Салливан. Вдруг она вспомнит какие-то подробности о напавшем на нее человеке? Может, скажет, что это была женщина? Или даже две? Только не рассказывайте ей о наших подозрениях.

Я поморщился. В подобных предупреждениях я точно не нуждался.

Корраван направился к двери, ведущей наверх, и я спросил:

— Хотите еще раз обыскать комнаты?

— Собираюсь посмотреть, не выбрался ли вор через крышу. И не проник ли таким путем в лавку. Крыша не слишком крута, и даже в дождь черепица не будет скользить, как мокрое железо, — бросил он и исчез, взмахнув полами пальто.

Я проводил его долгим взглядом.

Был наслышан о шайках лондонских воров, которые именно так и пробирались в дома. Три года назад самую большую из них, возглавляемую человеком по имени Симмс, обезвредил инспектор Скотланд-Ярда Мэттью Халлам, за что его потом назначили начальником подразделения.

Выйдя на улицу, я задумался: не лазал ли в свое время по крышам и сам Корраван?

Миссис О’Салливан все еще лежала в больнице — сегодня утром, пытаясь встать, упала в обморок. Ей хотелось домой, и мне она не обрадовалась. Тем не менее чашка чая, которую я попросил налить одну из сестер, заставила ее сменить гнев на милость. Мы немного поговорили о «Колоколах», а потом я приступил к делу, отойдя немного в сторону от главной задачи:

— Какими были отношения между вашим супругом и его компаньоном? Они ладили?

На лице моей собеседницы появилась гримаса сожаления.

— Это ведь деловое предприятие, так они оба его и воспринимали. Много лет назад Фрэнсис хотел выкупить лавку, однако не набрал достаточно средств. Поэтому и взял Стюарта, то есть мистера Атертона, в партнеры. Фрэнсис говорил, что Стюарт — человек рассеянный и небрежный. А когда полюбил Майну, стал еще меньше интересоваться делами. Видите ли, она чрезвычайно красива, — извиняющимся тоном пояснила миссис О’Салливан. — Так вот, Майна… мне кажется, она стремится жить на широкую ногу, а Стюарт старается ей угодить.

Сведения о том, что Атертон забирал деньги из кассы авансом, прекрасно ложились на это утверждение.

— Что ж, его можно понять, ведь он совсем недавно женился, — улыбнулся я. — Вы упомянули, будто в лавке в тот вечер был один человек. Точно ли мужчина? Не могла ли на вас напасть женщина?

Карие глаза миссис О’Салливан заметались — она старалась припомнить.

— О, по-моему, мужчина. Я… я наверняка обратила бы внимание на юбки.

— Не всплывает ли у вас в памяти что-то конкретное? Рост, вес, возраст? Возможно, цвет волос? Был ли грабитель в маске?

— Я… э-э-э… я ведь видела его лишь краем глаза, тем более была страшно напугана.

— Не почувствовали ли вы какой-то особенный запах? Допустим, сигарного дыма или…

— Нет, — решительно покачала головой она.

— Какого он примерно был роста? — Я встал со стула. — Выше меня или ниже?

Миссис О’Салливан явно расстроилась; ее голос задрожал.

— Я не могу сказать, правда. Наверное, ростом с вас. Но я ведь не имела возможности его разглядеть.

Она почти плакала, и я быстро перевел разговор на другую тему.

— Как вы познакомились с вашей подругой, мисс Норткотт?

— С мисс Норткотт? — Казалось, ее ошеломил внезапный разворот беседы. — Хм… на вечере у миссис Уэйбек. Элизабет играла там Шуберта. Но почему вы спрашиваете?

У меня вертелся на языке вопрос: точно ли Дэйвид и Элизабет досидели до конца спектакля? Увы, появилась медицинская сестра и бросила на меня неодобрительный взгляд.

— Вы нервируете больную своими расспросами. На сегодня с нее хватит.

— Прошу вас, еще один…

— Пожалуйста, уходите, — сурово заявила сестра.

Я все же успел спросить:

— Не помните, может быть, Дэйвид или Элизабет ушли до закрытия занавеса?

— Что? Но я… я…

Миссис О’Салливан широко распахнула глаза и задохнулась от страха.

Медицинская сестра, обжигая меня взглядом, встала между нами.

— Я сказала — довольно! Неужели вы совсем ничего не понимаете?

— Прошу прощения, — устыдившись, извинился я. — Вы правы.

Скрестив руки на груди, она смотрела на меня, пока я не вышел из палаты.

Миссис О’Салливан не ответила на мой вопрос, однако ее заминка свидетельствовала: тут что-то не так. Спускаясь по лестнице, я решил, что близок к разгадке. Мне стало горько: похоже, мои первоначальные оценки относительно мистера и мисс Норткотт оказались неверными. Впрочем, дело было не только в этом. Я жалел миссис О’Салливан, поскольку все больше проникался убеждением: она стала пешкой в чужой игре.

Догадка моя заключалась в следующем: Элизабет или Дэйвид без спросу взяли у миссис О’Салливан ключ, а затем вернули, сделав дубликат. Элизабет ушла со спектакля в антракте и, воспользовавшись ключом, проникла в лавку через черный ход, застрелила несчастного ювелира и обчистила торговые витрины. Дэйвид досидел в театре до конца, потом посадил миссис О’Салливан в кэб. Вероятно, попросил кэбмена ехать как можно медленнее, чтобы самому успеть добраться до лавки и помочь сестре вынести украденное до приезда миссис О’Салливан. Им не повезло: она застала их с поличным. Норткотты не желали ее убивать, поэтому просто оглушили. Разбили окно, зная, что уже будут в безопасности, когда полисмен заметит непорядок, зато миссис О’Салливан не придется лежать в лавке всю ночь связанной и с кляпом во рту.

Я понимал, что строю догадки, и мне не хотелось делиться подозрениями с Корраваном до той поры, пока не удастся установить перемещения Элизабет во вторник вечером. Во вторник она как раз должна была давать уроки в академии, припомнил я. Придется завтра снова нанести туда визит.

И все же в голове накрепко засел вопрос Корравана: как вор выбрался из лавки?

Выйдя на улицу, я посмотрел наверх. В отличие от ювелирной лавки, крыша больницы была застелена металлическими листами. Уклон такой, что по ней не пройдешь. А упасть с такой высоты… Я содрогнулся.

Однако идея Корравана вдруг навела меня на неожиданную мысль.

По дороге домой нужно будет кое-куда заглянуть.

Книжная лавка Пибоди считалась настоящей сокровищницей. Тут имелось все, от редких первых изданий до дешевых книжонок. Я взял за правило заходить сюда время от времени — поболтать с мистером Пибоди. Оба мы страстно увлекались историей Англии, и хозяин лавки стал моим хорошим другом.

— Здравствуйте, здравствуйте! — крикнул он из задней комнаты и выглянул в проход между стеллажами.

Порыв ветра вырвал дверь у меня из рук, и я едва успел ее придержать, чтобы не хлопнула.

— Мистер Пибоди! Это я, Гордон Стайлз!

— А, добрый день, мой мальчик, — просиял улыбкой он и двинулся ко мне.

Пенсне его съехало набок, седая копна волос растрепалась, а вот на книжных полках был полный порядок.

Мы обменялись любезностями, а затем я подступил к нему с вопросом:

— Ищу книгу о Хаттон-Гарден. Желательно с иллюстрациями, если у вас есть.

— Хаттон-Гарден?

Пибоди на миг задумался и тут же подтащил стремянку к третьему по счету стеллажу.

Я поспешил предложить свою помощь, однако хозяин лавки мягко отодвинул меня в сторону.

— Нет, парень. Я найду быстрее.

Пибоди поднялся по ступенькам, и я, честно говоря, заволновался, наблюдая, как он балансирует наверху, удерживая одной рукой томик, а второй листая страницы.

— Пожалуй, вот эта вам подойдет.

Хозяин лавки медленно спустился. Не желая его обидеть, я отступил в сторону, переборов в себе желание встать так, чтобы подхватить старика, если тот вдруг сверзится со стремянки. Он вручил мне добытую книгу.

Так… несколько иллюстраций, карты — то что надо. Я расплатился, Пибоди завернул покупку в коричневую бумагу, и мы распрощались. Я двинулся домой, придерживая одной рукой шляпу и склоняясь под порывами ветра.

Едва перешагнув порог, я разжег камин. В такие вечера уютное кресло и толстые турецкие ковры доставляли мне истинное наслаждение. Я любил созерцать золотистый виски в хрустальном графинчике и смаковать его приятный вкус. Когда-нибудь женюсь, однако пока я не видел причин отказываться от маленьких удовольствий; появится супруга — будем делить их вместе.

Историческая книжка оказалась довольно сухой, хотя фотографии старинных зданий представляли немалый интерес. Больше всего я присматривался к крышам. Корпел над книгой уже около часа, когда услышал отрывистый стук в дверь. Удивившись, я отпер и опустил взгляд: передо мной стоял мальчишка лет двенадцати с развевающимися на ветру каштановыми кудрями. Паренек протянул мне пакет.

— От мистера Пибоди, — сообщил он. — Передал, что вам будет полезно. Говорит, рассчитаетесь следующий раз, когда зайдете.

— Спасибо, парень. Подожди-ка секунду.

Я нащупал в кармане шиллинг и вложил его в руку мальчика. Тот поднес руку к воображаемой кепке и тут же исчез.

Я развернул пакет и нашел в нем, к большому моему удивлению, дрянное издание романа «Призраки Хаттон-Гардена».

Подняв брови, я задумался: что это? Бульварная литература? Дешевая книжонка — такие продают на развалах у железнодорожных станций пассажирам, желающим скоротать время в утомительной поездке. В их основе обычно лежит сенсация, персонажи нелепы. Мелодраматические сцены, неправдоподобные сюжеты. Улыбнувшись, я осознал: напрасно не сказал мистеру Пибоди, что ищу именно исторические очерки о Хаттон-Гарден. Я отложил книжку и снова взялся за первую, однако уже через минуту закрыл обложку. Чего, интересно, ради мистер Пибоди взял на себя труд отправить мне пакет с курьером так поздно вечером? Я глянул на титульный лист: ага, миссис Роберт Уолкер. Может, автор опиралась-таки на исторические факты?

Открыв книжонку на первой главе, я принялся читать.

Произведение представляло собою повесть в готическом стиле и напоминало «Удольфские тайны» миссис Радклифф. Действие происходило в настоящем английском доме персонажа с крайне нелепым именем — сэра Персиваля Фитцмориса. Скептически цокая языком, я продирался сквозь скрипящие ступеньки, непрекращающиеся грозы и привидения. Потягивая виски и грея ноги у камина, медленно переворачивал страницы. Как ни странно, история меня захватила. Автор рассказывала о женщине, жившей в районе Хаттон-Гарден в тридцатых годах XIX века. По сюжету ее находят мертвой в склепе церкви Святой Этельдреды. Где ж еще? Никакой практической ценности за книгой я не заметил — так, вполне безвкусное и все же необычайно занимательное чтиво.

Часы пробили одиннадцать, и я совсем уж собрался ложиться, однако осталось всего-то шестьдесят страничек. Пришлось дочитывать. Чем закончилось, кто злодей?

За тридцать страниц до конца я наткнулся на следующий пассаж, который заставил меня выпрямиться в кресле:

Ошеломленный донельзя, я последовал за призраком, скользнувшим в коридор нижнего этажа. Он повел меня дальше, к стене у входа в подвал, отделанной деревянными панелями, и жестом велел — открывай. Я сдвинул панель, и из открывшегося за нею прохода в нос мне ударил запах сырой земли, тяжелый и затхлый, но в то же время напоминающий запах моря. Призрак пробрался внутрь, я за ним. Что мне оставалось делать?

Я очутился в запутанном лабиринте выложенных кирпичом туннелей, проходящих под улицей и служащих стоком для вод Флит-ривер, что течет от Хэмпстед-Хит через Камден-Таун и сворачивает к Риджентс-парк. Дальше река, проходя через Клеркенуэлл, наконец обретала покой, впадая в Темзу.

Привидение женщины вело меня все глубже в подземелье. Воды было немного, однако кирпич под ногами покрылся скользким илом, и я несколько раз едва не упал.

Остаток книги я пролистал не читая: ничего полезного там уже не было. Опять же писательница меня не убедила, что женщину убила ее собственная племянница в приступе раздражения. Впрочем, это ничего особо и не значило.

Подземные дренажные каналы? Эти три слова заставили мой пульс пуститься вскачь, пока я готовился ко сну. Флит-ривер, протекавшую в средние века по поверхности, в XIX веке частично засыпали, и теперь ее русло пролегало под землей. Я вспомнил одну книгу месье Гюго, которую читал в прошлом году. Его многострадальный герой Жан Вальжан, спасаясь от преследователей, воспользовался грязными подземными туннелями Парижа.

Я забрался в кровать, дрожа от возбуждения. В голове вертелись самые разные догадки. Возможно ли сейчас пройти по подземным ходам? Пролегают ли они в непосредственной близости от Хаттон-Гарден? Вдруг туда можно пробраться из ювелирной лавки, через люк в полу? В торговом зале лежал персидский ковер с загнутым углом... Возможно, Элизабет вошла в лавку через черный ход, отомкнув замок ключом, но как туда пробрался ее сообщник? Не через люк ли? Не ушли ли они с добычей через подземные туннели?

Я закрыл глаза. Руки и ноги покалывало мелкими иголочками — я с нетерпением ждал завтрашнего дня.

В Ярд я прибыл с утра пораньше, однако Корраван уже сидел у себя, обложившись бумагами — похоже, планами старинных зданий. Он поднял на меня взгляд, и я увидел в его глазах решимость.

— Что изучаете?

— Изображение церкви Святой Этельдреды, сделанное в тысяча семьсот двадцатом. Думал обнаружить здесь убежище священника, тайный проход, соединяющий церковь с одним из близлежащих домов.

Ах, ну да, конечно. Церковь начали возводить в тринадцатом веке. Римское наследие. Когда Елизавета взошла на трон, священникам потребовались укрытия и секретные ходы для побега — за ними тогда охотились.

— И как, нашли?

— Похоже, теперь там ничего такого нет, — покачал головой Корраван. — Было одно в Эли-хаусе, с тайной лестницей, выводящей на улицу. Однако Эли-хаус снесли.

Он тяжело откинулся на спинку стула, положив правую руку на подлокотник, потер костяшки пальцев, имеющие свойство побаливать во время дождя.

— Еще один вариант — сообщающиеся подвалы. Большие старинные дома разделены перегородками на разные лавки, однако подвалы у них могут оставаться общими, хотя, как мне представляется, проходы давно заложили кирпичом. Тем не менее, эти стенки можно и проломить.

— Что скажете насчет Флит-ривер? — спросил я.

Он снова уперся глазами в свои схемы.

— Нет, это слишком далеко к западу.

— А старые дренажные каналы? — настаивал я. — Они ведь доходят до Хаттон-Гарден, и из лавок вниз вполне могут вести люки. Я вчера нашел несколько упоминаний в одной книге. Нет ли у нас карты?

Корраван встретился со мной взглядом, и в его глазах вдруг зажегся интерес.

— Есть, разумеется.

Он исчез в коридоре и быстро вернулся со скатанной в плотный цилиндр картой. Развернув ее на столе, прижал края металлическими подставками для книг.

— Флит-ривер проходит здесь. — Его толстый палец провел линию от Хэмпстед-Хит к юго-востоку, мимо Кингз-Кросс, дальше к востоку — мимо Холборна, и вниз — к Блэкфрайерс-бридж. — Нет, слишком далеко. Но вы правы. Дренажный канал может идти в восточном направлении.

— Улицы теперь уже не те, карта ведь старая, — нахмурился я.

— Но церковь стоит все там же. — Он постучал по карте. — Вот задняя ее часть, вот лавка Атертона.

Корраван сдернул пальто с вешалки, и я вскочил со стула.

— Несколько дренажных туннелей возле Темзы достаточно широки, чтобы там после дождя проплыла лодка. Возможно, и здесь то же самое.

Мы вышли на улицу и поймали кэб. По дороге к лавке Атертона я рассказал Корравану, что миссис О’Салливан не дала определенного ответа на вопрос, все ли из их троицы досмотрели спектакль до конца, и признался: похоже, Норткоттов я недооценивал.

Корраван лишь скептически хмыкнул и нахмурился так, что брови практически сошлись на переносице. Я не понимал, что означает его гримаса, но спрашивать не стал.

Оказавшись в лавке, мы скатали напольный ковер и отодвинули его к стене, однако ничего подозрительного в полах не обнаружили.

Корраван встал на четвереньки и прижался левой щекой к деревянным половицам, рассматривая их в упор, а потом с торжествующим возгласом постучал по одной из досок.

— Попробуйте-ка вот эту.

Также изучив пол, я похлопал себя по карманам — всегда носил с собой ножик, — однако Корраван молча протянул мне свой. Куда острее и прочнее моего, со стальным лезвием, которое не сломаешь, не погнешь. Я поддел доску, и она поддалась. Под ней обнаружилась дверца, подвешенная с одной стороны на петлях — как обложка книги. Просунув в щель пальцы, я ее приподнял. Открывшийся лаз оказался достаточно широким для меня, однако Корравану, с его могучими плечами, пришлось сложнее. Ни Дэйвид, ни Элизабет субтильным телосложением не отличались, однако оба могли бы сюда пролезть.

Свесив вниз голову, я заметил вдали слабый свет, и в нос мне ударил солоноватый маслянистый запах реки. Корраван удовлетворенно усмехнулся:

— В кухне был фонарь, лежал над раковиной. Сможете принести?

Поднявшись наверх, я нашел в шкафчике тяжелый фонарь и, качнув его, услышал, как внутри плеснуло масло. Рядом, параллельно друг другу, лежали пять коробков спичек — мистер О’Салливан был человеком скрупулезным. Взяв один, я побежал на первый этаж.

Корраван осветил неровные кирпичные стены подземного туннеля. Уровень воды внизу достигал, пожалуй, пары футов.

— Нам потребуется два констебля, — сказал он. — Полагаю, в туннеле мы найдем лодку.

У меня на языке крутился вопрос: может, там слишком мелко? Правда, я сразу вспомнил: из-за недавней бури уровень наверняка повысился. Наш фонарь высвечивал отметки на стенах, располагающиеся на несколько футов выше поверхности воды. Если в подземелье и вправду стояла лодка, нам оставалось лишь спрыгнуть на шесть футов вниз.

Разумеется, первым следовало идти Корравану. В молодости он работал на реке, знал особенности приливов и так далее, я же был полным профаном.

— Будьте осторожны, — предупредил я, подумав о крысах.

Видя мою заботу, Корраван смягчился и даже изобразил кривоватую улыбку.

— Ну, я реке свой долг уплатил сполна. Мне она не навредит.

Теперь настало время досконально изучить все перемещения Элизабет Норткотт.

Я вернулся в музыкальную академию и прошел в знакомый кабинет. Вместо давешнего джентльмена там сидела молодая дама. Я представился и осведомился, в какое время мисс Норткотт проводила занятия в прошлый вторник. Дама с готовностью сняла с полки гроссбух и открыла его на соответствующей странице.

— Последний ученик прибыл к ней без четверти шесть. Занимался час.

Сомнения превратились в полную уверенность.

Спектакль начинался в семь. Элизабет никак не могла добраться до театра за пятнадцать минут, даже в кэбе. Значит, на спектакле ее не было — или, как минимум, она сильно опоздала. Зато ей вполне хватило бы времени до девяти часов пробраться в ювелирную лавку.

— Благодарю вас, — сказал я и повернулся к дверям.

— Не желаете поговорить с ней лично? — вдруг спросила дама. — Она появится через двадцать минут. Уверена, мисс Норткотт хотела бы…

— Нет-нет, — изобразив доброжелательную улыбку, ответил я. — Ничего срочного. Загляну завтра.

Вернувшись в Ярд, я в ожидании Корравана подробно изложил в дневнике, как я надеялся, близкую к истине хронологию событий.

Он пришел лишь в половине седьмого. От него пахло мылом — видно, заскочил домой привести себя в порядок. Я вполне мог предположить, отчего возникла такая необходимость.

— Нашли лодку?

— Нет, однако на кирпиче видны свежие следы. Еще обнаружили сломанное весло — его явно использовали недавно.

Корраван прошел в кабинет, и я последовал за ним. Как обычно, стулья были завалены папками и бумагами, но я от возбуждения и не думал присаживаться. Схватившись за спинку стула, доложил:

— Элизабет Норткотт давала уроки в академии на Тентерден-стрит до без четверти семь, и на спектакль вовремя попасть никак не могла. Полагаю, она и проникла в ювелирную лавку.

— А Дэйвид и миссис О’Салливан тем временем вдвоем сидели в театре, — заметил Корраван.

— Затем, после спектакля, — продолжил я, — Дэйвид посадил миссис О’Салливан в кэб. Вероятно, попросил кэбмена не спешить, изобразить поломку или занозу в копыте лошади. Сам же добрался до лавки гораздо быстрее. Где находится ближайший вход в подземный туннель?

— Менее чем в сотне ярдов, — ответил Корраван. — Скорее всего, там и была привязана лодка. Дэйвид сел на весла, и уже через несколько минут Элизабет сбросила ему из торгового зала веревочную лестницу.

— Но миссис О’Салливан появилась раньше, чем они рассчитывали, — подхватил я.

— Стало быть, Дэйвид ударил ее по голове, а потом связал. Окно они разбили, пытаясь ввести полицию в заблуждение. Добычу спустили в лодку, в спешке раскатали ковер и уплыли по туннелю.

— Осколки! — воскликнул я. — Осколков-то на ковре не было, только на полу! Во всяком случае, мне они в глаза не бросились.

Корраван на секунду задумался, и вдруг выражение его лица изменилось.

— А вы правы, Стайлз.

— Бедная миссис О’Салливан, — вздохнул я. — Как же эта парочка жестоко с ней обошлась!

Меня неожиданно посетила еще одна мысль.

— А ведь буря способствовала их плану, верно?

— Ну, не решающим образом, — пожал плечами Корраван. — Да, немного облегчила задачу. Уровень воды поднялся, а гром заглушил звуки. — Он хмыкнул. — С другой стороны, дождь то и дело льет уже несколько недель, поэтому воды в туннелях почти всегда достаточно. Важно другое: где они взяли оружие? Пока у нас есть предположения, но доказательств нет.

Я вспомнил портрет в кабинете Дэйвида, и у меня родилась версия.

Времени было лишь два часа, и я предположил, что Дэйвид наверняка на фабрике. Дома у Норткоттов мне открыла горничная, и я спросил, нельзя ли поговорить с экономкой.

— С миссис Дэйли? — спросила она, приподняв брови.

— Если экономка она, то с ней.

Девушка велела мне ждать и удалилась.

Через некоторое время в холл вышла экономка, приятная женщина средних лет.

— Доброго дня, мэм, — поздоровался я. — Инспектор Стайлз, полиция. Не могли бы вы показать мне личное оружие капитана?

— Боже правый… — побледнела она. — Зачем оно вам?

— Прошу вас, мэм. Дело серьезное.

— Хорошо.

Она провела меня в кабинет. В дальнем его конце стоял длинный стол, на нем — шахматная доска с недоигранной партией и деревянный ящик.

— Вот здесь, — указала женщина.

Отщелкнув замочки, я открыл ящик. На подложке из голубого бархата покоились два красивых пистолета. Я поднял первый, осмотрел его и поднес ствол к носу. Нет, из этого давно не стреляли. Из второго, судя по всему, тоже, либо их тщательно почистили. Вероятно, я опоздал.

— Миссис Дэйли, мне хотелось бы забрать оружие. Сейчас я направляюсь на фабрику, встретиться с мистером Норткоттом.

Экономка встревожилась еще больше.

— Мистер Норткотт их не любит, сэр, — забормотала она, когда я закрывал ящик. — Держит пистолеты дома лишь в память об отце.

— Верну, когда отпадет необходимость, — пообещал я, зажав ящик подмышкой.

Мисси Дэйли неодобрительно покачала головой, но любезно проводила меня до выхода.

Между фабрикой Норткоттов и складом пролегал переулок. Медленно продвигаясь по нему в кэбе, я увидел Темзу. Чаще всего река выглядит серой, а вода, по которой лодки разгоняют волну — грязной, однако сегодня солнце отбрасывало на нее золотистые отблески, и впечатление от зрелища оставалось самое приятное. Я выскочил из кэба и окинул взглядом фабрику. В окнах сверкали солнечные блики, а чаем пахло еще сильнее, чем во время моего первого визита.

Прикрыв нос платком, я прошел по первому этажу и поднялся по лестнице.

Увы, кабинет был пуст.

Я с тяжелым сердцем спустился вниз. Неужели Норткотт уже ушел? Или, еще того хуже, добрался до дома, где экономка доложила ему, что я изъял оружие? Выехать из Лондона на поезде — дело одного часа.

В конце длинного коридора имелось окно, и я оглядел доки — не мелькнет ли там светлая шапка волос мистера Норткотта?

К моему облегчению, он и вправду оказался на улице. Я сбежал по ступенькам и вышел к причалам.

Мистер Норткотт приветствовал меня крайне дружелюбно.

— О, мистер Стайлз!

— Мистер Норткотт, боюсь, у меня появились еще некоторые вопросы, — сказал я. — Мне придется пригласить вас проехать со мной в Скотланд-Ярд.

Его взгляд упал на ящик с оружием, который я прижимал к боку, и он помрачнел. Я уже готов был предотвратить побег, однако Норткотт взял себя в руки и с достоинством ответил:

— Что ж, прекрасно. Я только захвачу пальто.

Не давая ему возможности скрыться, я последовал за ним через черный ход, шедший вокруг производственных помещений. Наконец мы вышли на улицу.

Посадив Норткотта в одной из комнат для допроса свидетелей, я запер его снаружи, и тут из коридора донесся голос Корравана:

— Вы его доставили?

— Вместе с парой пистолетов Норткотта-старшего, — сообщил я. — Решил, что недурно бы их изучить.

Корраван приподнял брови и забрал ящик в кабинет, где его и открыл. Я умел обращаться с оружием — и стрелять, и чистить, как положено. Но Корраван действовал так, словно имел подобные навыки с детства. В течение нескольких минут он осмотрел оба пистолета и разочарованно покачал головой.

— Нет, не то. На одном сломан штифт пружины, а на втором он вообще отсутствует. Из них не стреляли давным-давно.

Что ж, версию так или иначе следовало отработать, решил я. У меня вдруг вспыхнул слабый огонек надежды: может, мы ошибались в своих предположениях насчет Норткоттов? Дэйвид мне нравился, и я не находил себе места от мысли, что он мог составить столь коварный план.

— И все же хорошо, что вы привели сюда мистера Норткотта. У меня есть пара вопросов, — заявил Корраван.

Мы вместе вошли в комнату для допросов, где сидел, закутавшись в пальто, наш подозреваемый. В комнате и впрямь было нежарко.

Медленно меряя шагами кабинет, Корраван приступил к делу:

— Мистер Норткотт, вам известно, что мы расследуем убийство мистера О’Салливана.

— Да-да, его жена — добрая подруга моей сестры. — Обернувшись ко мне, Норткотт добавил: — Я уже говорил об этом мистеру Стайлзу.

— Расскажите подробнее о ваших отношениях.

— Пардон? — пробормотал Норткотт, вздернув брови.

Запустив руку в карман, Корраван достал конверт. Мне показалось, будто никаких надписей на нем нет, однако Корраван держал его, словно улику.

— Здесь письмо миссис О’Салливан, адресованное подруге. Похоже, у вас более близкие отношения, чем вы нам рассказывали, не так ли?

Норткотт покраснел, однако не сказал ни слова.

— Полагаю, вы решили сойтись с ней поближе, поскольку она была замужем за ювелиром? Вынашивали замысел ограбить ювелирную лавку?

Норткотт округлил глаза во вполне искреннем негодовании.

— Разумеется, нет!

— Вы убили супруга миссис О’Салливан?

— Нет! — побледнел Норткотт. — Я не… Я никого не убивал!

— Вы ушли до конца спектакля в тот вечер, когда были в театре с миссис О’Салливан? — спросил я.

Судя по всему, Норткотт собирался отрицать, что посещал «Фолли» с женой убитого ювелира, однако передумал. Его лицо вытянулось, и он подавленно ответил:

— Мы оставались до занавеса. — Он вдруг вскочил со стула. — Я могу доказать! Меня видел там мой приятель Мэттью, мы столкнулись с ним в фойе уже после окончания спектакля. Он еще махнул мне рукой, поэтому наверняка должен вспомнить.

— Где можно его найти?

Норткотт вытащил из портмоне визитную карточку.

— В моем клубе. — Нацарапав несколько слов на обороте, он протянул мне визитку. — Вот, возьмите. Вас пропустят без вопросов.

Я лишь пожал плечами. Вряд ли Норткотт упомянул бы приятеля с такой готовностью, не будь он уверен в его свидетельстве. Разумеется, сходить в клуб и поговорить с этим Мэттью придется.

— Назовите его фамилию.

— Гленденнинг. Мэттью Гленденнинг.

Мы с Корраваном поднялись.

— Вы пока останетесь здесь, — заявил коллега. — Вам принесут ужин и теплое одеяло.

— Это недоразумение, — покачал головой Норткотт. — О’Салливан был бездушной скотиной, однако я его не убивал.

Очень может быть, что ты в него и не стрелял, подумал я. Возможно, на спусковой крючок нажала сестра, но ты участвовал в заговоре и виноват не меньше.

Мы поручили одному из инспекторов доставить в Ярд мисс Норткотт и поместить ее в соседнюю комнату. Я отправил еще одного человека удостовериться, что мистер Гленденнинг и в самом деле видел в театре Дэйвида и миссис О’Салливан, а затем, совершенно изможденный, ушел домой и рухнул в постель.

Логика подсказывала: брат и сестра — сообщники, предавшие миссис О’Салливан. И все же, несмотря на логику, я чувствовал, что где-то не сходится. Будто дверь, которую криво навесили на петли…

На следующее утро я лежал в кровати, размышляя не о расследовании даже, но о бедной миссис О’Салливан. Вернулась домой после приятного вечера, а там ее ждало холодное тело убитого мужа… На несчастную женщину напали, нанесли ей раны, она угодила в больницу. Миссис О’Салливан предали близкие друзья, воспользовавшись ее добрым отношением. Еще и замуж вышла за человека, который, по общему мнению, был не просто неприятным типом, но еще и обладал вспыльчивым нравом, и…

Мне вдруг кое-что вспомнилось, и я резко сел в кровати.

Синяки на руках миссис О’Салливан… Синяки были желтыми. Стало быть, они — не следствие нападения во вторник вечером. Вероятно, супруг был жесток с бедняжкой.

Могла ли она пойти на преступление, пытаясь освободиться? Способна ли миссис О’Салливан на убийство? Я припомнил первую нашу встречу. Какой она была робкой и испуганной… Я еще подумал тогда: нет, она здесь точно ни при чем.

И еще: несколько недель назад миссис О’Салливан пришла повидать Атертона и спросить, отчего ее супруг так зол. Ей тогда пришлось прождать целый час.

Час — это много. Точно ли миссис О’Салливан пребывала в отчаянии, действительно ли ждала совета? Или же пыталась найти пистолет Атертона, зная, что тот держит его дома? Пистолет, который, к немалому удивлению ювелира, испарился без следа?

Я сбросил одеяло, плеснул в лицо пригоршню воды и приготовился бриться.

Что, если миссис О’Салливан вовсе не была обманута? Вдруг она вынашивала коварный план вместе с Норткоттами? Возможно, не ради денег, а в попытке вырваться из оков постылого брака?

Мои первоначальные впечатления о миссис О’Салливан были самыми благоприятными. Однако, вероятно, все дело в предубеждениях? Как может милая женщина с мягким голосом и чудесными карими глазами возненавидеть супруга настолько, чтобы решиться на убийство?

Я торопливо, чувствуя некоторое отвращение к собственной персоне, оделся, попутно размышляя обо всех стадиях нашего расследования.

Когда миссис О’Салливан рассказала, как Атертон потакает прихотям своей супруги, стремящейся жить на широкую ногу, возможно, тем самым она пыталась дать мне намек о возможном мотиве, отвести подозрения от себя и от сообщников?

Отчего ни Дэйвид, ни Элизабет не могли в точности припомнить, как с ней познакомились? Миссис О’Салливан на этот вопрос ответила без запинки. У нее прекрасная память, или Элизабет успела навестить ее в больнице и согласовать показания?

Я посмотрелся в зеркало, застегнул верхнюю пуговицу и сказал своему отражению: «Какой же ты глупец, Стайлз! Проникся сочувствием к прекрасной даме, а потому и видел в ней лишь жертву. Миссис О’Салливан была вполне способна составить хитрый план». Все мое существо протестовало против подобных выводов, однако, чисто логически — почему нет? Я игнорировал очевидное, и мне стало стыдно. Я побаивался изложить свои соображения Корравану.

Добравшись до Ярда, я сразу прошел в его кабинет и плотно прикрыл дверь. Пришлось пережить пять унизительных минут, в течение которых я вел свой рассказ.

Слушая меня, Корраван прислонился к оконной раме и скрестил руки на груди. Дождавшись, когда я договорю, фыркнул и внимательно изучил мое лицо взглядом прищуренных глаз.

— Когда вас направили к нам в Ярд, я не поленился навести справки в полицейском участке Ламбета. Знаете, что мне сказали?

Я покраснел.

— Вероятно, назвали меня «юным профессором» из-за того, что много читаю.

Корраван тихо и доброжелательно усмехнулся.

— Не читай вы книги, мы не додумались бы до туннеля под ювелирной лавкой. — Помолчав, он продолжил: — Говорили и кое-что еще. Например — вы часто истолковываете сомнения в пользу подозреваемых, однако у вас имеется нюх на истинные чувства и характеры людей.

Он долго и откровенно меня разглядывал.

— Знаете, мне в качестве напарника не требуется человек точно такого же склада, как я, Стайлз.

Я был одновременно ошеломлен, польщен и унижен, а потому на время лишился дара речи. Пока мы молчали, мне пришло в голову: ведь любому Геркулесу нужен свой Иолай при столкновении с Гидрой лондонской преступности. Я вдруг испытал чувство гордости: как минимум, работая с Корраваном, я не должен извиняться за то, что делаю.

Он запустил руку в волосы и продолжил:

— Возможно, ваша новая версия соответствует всем обстоятельствам — но не вашим впечатлениям. Вы описали миссис О’Салливан как перепуганную, но наверняка ни в чем не повинную женщину, а Дэйвида назвали приличным джентльменом. Однако давайте пока забудем об этих характеристиках.

Мне вдруг вспомнилась горячность Дэйвида Норткотта, с которой он заявил, что О’Салливан был бессердечным скотом. Но откуда бы ему знать? Когда я первый раз говорил с Дэйвидом, тот сказал, будто никогда лично не знал мистера О’Салливана. И все же, возможно, он стремился защитить Аделию от жестокого супруга. Стало быть, она ему доверилась?

Не исключено, что Дэйвид не просто использовал миссис О’Салливан в своих преступных замыслах — он ее любил.

Или я принимаю желаемое за действительное? Имею ли я моральное право судить о людях дурно?

— Я намерен сегодня допросить всех участников дела, — заявил Корраван. — Полагаю, мне лучше это сделать без вас.

— Да-да, разумеется, — ответил я. — Сможете дать мне ключ от ювелирной лавки? Вы ведь все равно будете заняты.

— У вас есть на то особые причины? — поднял бровь Корраван.

Меня снова бросило в краску.

— Просто задумался — действительно ли между миссис О’Салливан и Дэйвидом было искреннее чувство? Ежели так, вероятно, в лавке найдется какое-нибудь письмо, или, к примеру, дневник.

Корраван молча вручил мне ключ. Я поймал кэб и, когда колокола на церкви Святой Этельдреды пробили десять, очередной раз вошел в ювелирную лавку.

Оказавшись наверху, просмотрел письма на столе миссис О’Салливан. Ни одно из них не было написано Дэйвидом или Элизабет, и тем не менее я прочел все, что нашлось. Увы, никаких зацепок.

Ощупал одежду миссис О’Салливан, висящую в гардеробной, пошарил под кроватью, приподнял ковер и наконец присел около туалетного столика. Дернул ящик на себя, однако его заело. Подцепил снизу ножом, и он со скрипом выдвинулся. Я быстро понял, отчего не открывался ящик: внутрь была на силу задвинута шкатулка для драгоценностей размерами примерно три на три дюйма.

Атертон держал в лавке ящички голубого цвета с серебряной инкрустацией в виде буквы «А» на крышке, этот же был бледно-зеленым, без инициалов. Я открыл его — внутри оказалось пусто.

У меня в голове всплыл давний совет Корравана: обращайте внимание на то, чего недостает.

Я прищурился, разглядывая зеленый бархат. Повернул ящичек к свету и увидел на нем четкий отпечаток. Не круглый, как от карманных часов, но овальный. Еще у задней стенки была складка — явно место для цепочки. Вероятно, когда-то в ящичке хранили медальон. Вряд ли О’Салливан подарил бы супруге медальон, купленный в другой ювелирной лавке. Может, Дэйвид, пытаясь соблазнить чужую жену? Хотя кто сказал, что между ними не вспыхнула настоящая любовь?

Я медленно убрал ящичек в карман, вспомнив первый визит к супруге погибшего ювелира: у нее на шее висела цепочка — я рассмотрел ее под больничной рубашкой.

Наведавшись в больницу, я обнаружил миссис О’Салливан полностью одетой и готовой к выписке. Мой взгляд сразу метнулся к шее женщины, однако она была наглухо прикрыта высоким воротничком с кружевной отделкой.

— Миссис О’Салливан, у меня появилось еще несколько вопросов.

Бедная дама вдруг напомнила мне испуганного олененка — вот-вот сорвется с места. Однако она лишь вздохнула:

— Да, прошу вас.

Присев на краешек кровати, она нервно забарабанила пальцами по колену.

— Миссис О’Салливан, не хотелось бы вас пугать, но я вынужден говорить откровенно. Супруг обращался с вами жестоко, не правда ли?

Она побледнела и вместо ответа инстинктивным жестом прижала руки к груди.

— Вы когда-нибудь видели или брали в руки пистолет мистера Атертона?

— Пистолет? — прошептала она. — Нет! Я боюсь оружия.

— Вы любите Дэйвида Норткотта, а он любит вас, — безапелляционно произнес я.

Миссис О’Салливан задержала дыхание и отвела взгляд, а я протянул к ней руку.

— Могу я посмотреть на ваш медальон?

В ее глазах заметался страх.

— Прошу вас, миссис О’Салливан, — мягко сказал я.

Она тяжело сглотнула и вытащила из-под воротничка блестящую серебряную цепочку. Молча сняв ее через голову, положила медальон мне в ладонь.

Я его открыл. Как и следовало ожидать, обнаружил внутри фотографию Дэйвида и поднял взгляд.

— Я не любила мужа, мистер Стайлз. Но я его не убивала, — произнесла она вдруг севшим голосом. — И Дэйвид не убивал, хотя Фрэнсис внушал ему отвращение.

— Вы были очень несчастливы в браке?

Ее лицо жалко сморщилось.

— Конечно, несчастлива! Он меня бил.

Миссис О’Салливан расстегнула рукав и показала руку со следами пожелтевших синяков, самые жестокие из которых, на мягкой коже чуть выше локтя, имели форму пальцев. Она бросила на меня умоляющий взгляд, рассчитывая на понимание.

— Бил едва ли не каждый день. Я ничем не могла его ублажить — ни свежезаваренным чаем, ни виски, который иной раз наливала. Гладила ему рубашки!

По ее щекам побежали слезы.

— Я отчаянно желала расторгнуть неудачный брак и убежать. Так боялась… — Она заплакала в голос. — Дэйвид был очень добр со мной с самого первого дня нашего знакомства. Разве так предосудительно любить человека, который тебя не колотит, не презирает? Разве это плохо, мистер Стайлз?

— Любой, кто поднимает руку на женщину — настоящий дикарь, — согласился я. — Вы заслуживали лучшего. Но есть закон, защищающий женщин от домашних тиранов. Вы могли попытаться…

— После чего он избил бы меня еще хуже, если в суде мне не поверили бы? — В глазах миссис О’Салливан мелькнуло отчаяние. — Фрэнсис никогда не согласился бы на развод!

Мы долго молчали; она, судя по всему, стыдилась своей вспышки. Наконец я заговорил:

— Ну, теперь он не сможет причинить вам боли. И все же я должен попросить вас рассказать правду. Как вы познакомились с Норткоттами?

— На вечере у миссис Уэйбек, как я уже упоминала. Только… — Миссис О’Салливан заколебалась. — Сперва я познакомилась с Дэйвидом. Элизабет заиграла на фортепиано — она блестяще владеет инструментом, и мы с ним сели рядом послушать музыку. На следующей неделе Дэйвид представил меня сестре.

— На спектакль в «Фолли» вы ходили втроем? Вы, Дэйвид и Элизабет? Или только вы с Дэйвидом?

— Только мы вдвоем, — виновато посмотрела на меня она. — Элизабет устала после уроков, и мы отдали ее билет кому-то на улице у театра.

— Вы были в театре до занавеса?

— О да. Помню, как подумала: жаль, что все так быстро кончилось! — вздохнула миссис О’Салливан, опустила взгляд на лежащие на коленях руки и вздрогнула. — После спектакля я поехала домой. Открыв дверь, увидела лежащего на полу Фрэнсиса, потом меня кто-то ударил, и больше я ничего не помню.

Она опустила плечи, словно с них соскользнула тяжелая ноша, и посмотрела мне прямо в глаза.

— Это чистая правда. Я была несчастна с Фрэнсисом, и я любила Дэйвида. Но мужа не убивала.

Разумеется, я переживал, что мы никак не можем найти убийцу, однако вдруг испытал облегчение: возможно, все же Дэйвид, Элизабет и миссис О’Салливан — люди честные и порядочные, какими я их воспринимал с самого начала.

— Склонен вам верить, — вздохнул я. — И все же вам сейчас придется проехать со мной.

К тому времени, как миссис О’Салливан выпустили из больницы, и мы добрались до Ярда, уже стемнело. Теперь во всех трех комнатах для допроса находились наши свидетели; Корравана я нашел в кабинете — он стоял, уставившись в окно.

Я кратко изложил суть разговора с миссис О’Салливан и заключил:

— Полагаю, они с Дэйвидом действительно любят друг друга. Миссис О’Салливан настаивает, что они не убивали ювелира. — Я развел руками. — Честно говоря, учитывая неудачный брак, сильно сомневаюсь, что она могла бы влюбиться в человека, способного совершить убийство даже ради ее спасения от грубого скота.

К моему удивлению, Корраван ответил:

— Вероятно, вы правы. Дэйвид за весь день не промолвил ни слова — вероятно, боялся чем-нибудь навредить любимой. Однако мы весьма подробно обсудили события вторника с мисс Норткотт. Как только я упомянул, что Дэйвид может быть осужден за преступление, Элизабет все объяснила. Они и впрямь предполагали сходить в театр втроем, однако к полудню она почувствовала себя нехорошо и отправила об этом записку брату. Уроки вела до без четверти семь, затем ушла из академии и отправилась домой. Прибыла примерно в половине восьмого. В восемь поужинала, затем поднялась наверх и, как обычно, до половины десятого писала в дневнике.

Корраван ненадолго умолк.

— Я отправил за дневником одного из наших людей. — Его лицо скривилось в странной гримасе сожаления, и он, наклонившись над столом, забарабанил пальцами по обтянутой красной кожей толстой тетради. — Элизабет каждый день пишет от пяти до шести страниц. Все записи датированы, и в последних звучит неподдельная горечь. Если она рассчитывала, что дневник обеспечит ей алиби, то…

— Не стала бы изливать душу, — закончил за него я.

— Не стала бы, — мрачно и уверенно подтвердил Корраван.

В кабинете повисло долгое молчание.

— Кстати, о билетах, — наконец заговорил он, и в его голосе послышалось скрытое удовлетворение. — Вы не спрашивали миссис О’Салливан, как они ей достались?

— Не спрашивал, — признался я. — Решил, что Дэйвид купил.

— Их вручила миссис О’Салливан супруга Атертона. — Корраван оперся о спинку стула и посмотрел мне в глаза. — Якобы купила давно, не зная тогда, что придется уехать к сестре. Поэтому Элизабет с легкой душой отказалась идти в театр, понимая: билеты подруге ничего не стоили.

— Стало быть, миссис Атертон отдала билеты миссис О’Салливан, дабы получить уверенность, что той допоздна не будет дома, — медленно проговорил я.

Корраван кивнул.

— Почему Атертон был так потрясен пропажей пистолета? Не потому ли, что заподозрил в его похищении супругу?

Я задержал дыхание. До сих пор не рассматривал миссис Атертон как подозреваемую — ведь она всю неделю находилась у сестры в Хертфорде. Однако до Хертфорда до Лондона всего три часа поездом.

— То есть она могла сесть на поезд во вторник днем, уехать из Хертфорда до утра среды и вернуться незамеченной. Никто и не знал, что она отсутствовала.

Корраван снова кивнул.

— Но как она провернула все в одиночку? — удивился я. — Как вынесла драгоценности? Неужели Атертон ей помогал? Он не похож на человека, способного управлять лодкой в подземном туннеле.

— Полагаю, в деле было два человека, но вряд ли второй — Атертон. И явно ни один из нашей троицы, — махнул Корраван в сторону комнат для допросов. — Пусть напишут показания, и отпустите их по домам. Я тем временем повидаюсь с Атертоном. Нам потребуется адрес сестры его супруги в Хертфорде.

Мы с Корраваном встретились назавтра рано утром на Ливерпульском вокзале. Не переживай я так перед предстоящей встречей с миссис Атертон, наверняка наслаждался бы видами из окон поезда: небо было редкого василькового оттенка, солнце заливало золотым светом вспаханные поля и окрашивало кроны деревьев изумрудом.

В беседе с ошеломленным и подавленным мистером Атертоном Корраван выяснил, что Майна и ее сестра после смерти отца остались почти без гроша. Этот факт Майна упорно скрывала, когда будущий муж за ней ухаживал. Имея на руках адрес ее сестры, мы приехали в Хертфорд, взяли от вокзала кэб и попросили высадить нас в сотне ярдов от нужного нам дома. Тот стоял на дороге в миле от деревни Роуэн — серое строение, солидное и респектабельное. Мы повременили, изучая окрестности. В поле паслись три лошади, дальше виднелся довольно большой пруд, небольшой причал и пришвартованная к нему лодка. Я бросил взгляд на Корравана — да, лодку он тоже заметил. Вероятно, и Майна, и ее сестра знали, как работать веслами. Пройдя в ворота, мы вспугнули трех птичек, и они принялись порхать с ветки на ветку.

— Знали, что майна — это птица? — хмыкнул Корраван. — Обитает в Австралии.

— Нет, первый раз слышу.

Иной раз Корраван поражал знанием довольно неожиданных фактов.

Мы закрыли за собой ворота и постучались в дверь, которую тут же открыла высокая широкоплечая женщина с сильными руками и яркими черными глазами.

— Чем могу служить?

— Вы — миссис Уайтинг? — осведомился Корраван.

Ее лицо приняло настороженное выражение, и она прислонилась плечом к косяку.

— Мы ищем вашу сестру, Майну Атертон, — продолжил Корраван.

Женщина покачала головой и поджала губы.

— Ее здесь нет. Уехала домой, в Лондон.

— Боюсь, вы ошибаетесь, — возразил Корраван. — Муж говорит, что ее не видел.

— Ну, тогда не знаю, куда она делась.

— В какой комнате она жила? Нам необходимо ее осмотреть.

Женщина заколебалась, затем пожала плечами и распахнула дверь.

— Как будет угодно. Желтая комната в конце коридора.

Мы вошли, и у меня тут же возникло ощущение, будто дом совершенно нежилой, либо хозяева собираются вот-вот съехать. В комнате миссис Атертон было пусто, хотя мы заметили признаки, что кто-то здесь останавливался: на столе лежала булавка, на полу остался след туфельки. Однако сумки на подставке для чемоданов отсутствовали, а в шкафу не висело ни единой вещи.

Наша птичка упорхнула.

Мы попрощались с миссис Уайтинг, и, к моему удивлению, Корраван, не дожидаясь, пока хозяйка захлопнет дверь, громко объявил:

— Что ж, возвращаемся в Лондон. Возможно, там мы ее застанем.

Он решительно направился к воротам.

Я едва не встал как вкопанный — подобный поступок был совершенно не в духе Корравана. Принять слова подозреваемой за чистую монету? Озадаченный и встревоженный, я двинулся за коллегой и заговорил, когда мы отошли на порядочное расстояние:

— Прошу прощения, сэр, однако у меня сложилось впечатление, что миссис Уайтинг сама собирается удариться в бега. Вероятно, намерена присоединиться к сестре. Заметили, как пусто в доме?

— На кровати во второй спальне лежала дорожная сумка, — хмыкнул Корраван.

Честно сказать, я и не обратил внимания. Следуя в унылом молчании за Корраваном, я не понимал, почему мы уходим. Однако, проделав половину пути до вокзала и скрывшись от любопытных глаз, он схватил меня за локоть, свернул в березовую рощу и развернулся в обратном направлении. Тут я окончательно прозрел и пошел за ним. Мы добрались до конца рощицы, откуда был хорошо виден дом миссис Уайтинг. Корраван присел на корточки и бросил взгляд между ветвей.

— Рано или поздно она появится, — пробормотал я.

Он кивнул, и мы устроились удобнее.

В роще мы просидели очень долго, не имея возможности поесть и попить. Я воспользовался временем, обдумывая казавшуюся все более вероятной версию: похоже, убийство и впрямь совершили две коварные женщины. Кстати, интересно, как умер супруг миссис Уайтинг? Как сложится теперь судьба Дэйвида и миссис О’Салливан, когда смерть ювелира открыла им дорогу к счастью? Не знаю, о чем думал Корраван — за все время ожидания он не произнес ни слова.

Сгустились сумерки, и свет в окнах дома погас. Честно говоря, я уже был готов сдаться.

Приходила ли подобная мысль в голову Корравану? Он продолжал сидеть, упершись одним коленом в землю и не сводя глаз с дома. Наступила ясная ночь; над нашими головами взошла половинка луны, и мы едва видели друг друга.

А затем, когда пробило четверть одиннадцатого…

Из темного дома вышла закутанная в плащ женщина с шалью вокруг головы и тихо заперла за собой дверь. Шла без фонаря, с двумя сумками. Мы дождались, пока она не доберется до дороги, и только тогда выскользнули из своего укрытия. Я думал, мы ее сразу схватим, однако Корраван выразительно махнул рукой — держитесь в тени. Женщина шла уверенно, быстрым шагом, и мы следовали за ней примерно с милю. Несколько раз теряли подозреваемую из виду за растущими вдоль дороги деревьями, затем вновь нагоняли. Наконец она вышла на главную улицу Хертфорда. В дальнем конце ждала открытая коляска с фонарем, где сидела другая женщина с поводьями в руках.

Корраван бросился вперед, и я побежал за ним, стараясь двигаться бесшумно. Мы возникли перед коляской настолько неожиданно, что женщина лишь успела крикнуть:

— Кэти!

Я схватил миссис Уайтинг; она вскрикнула и едва не вырвалась, но я быстро пресек этот порыв, защелкнув наручники на тонких запястьях. Корравану повезло меньше: рука Майны взметнулась вверх, словно лапа хищного зверя, и расцарапала ему лицо, однако он поймал ее при попытке нанести второй удар. Майна взвизгнула от боли, однако Корраван также надел на нее наручники. Взяв сумки в одну руку, а другой схватив цепочку наручников, я развернул миссис Уайтинг лицом к фонарю. Крепко держа Майну, Корраван раскрыл одну из сумок, и внутри сверкнули бриллианты.

Лицо Майны Атертон исказила ярость, и все равно в неярком свете я понял: художник, портрет работы которого видел Корраван, нисколько не льстил этой даме. Она и без того была прекрасна: блестящие темные глаза, сверкающие гневом, высокий лоб, изящные скулы и подбородок, чувственные губы и пышные черные волосы, собранные в хвост, но выбившиеся из-под прикрывающей их шали.

— Миссис Атертон, как вы могли? — повернулся к ней Корраван. — Как вы могли убить человека?

Майна встретила его взгляд, гордо подняв голову.

— Да что вы обо всем этом знаете? — бросила она. — Мир без него стал лучше! Фрэнсис был презренным злобным животным! Он обращался со мной и со Стюартом как со слугами, он бил Аделию!

— Значит, вы вершили правосудие? — прищурился Корраван. — Это ведь бред, миссис Атертон. Вместо вас вполне могли осудить Аделию, а вас интересовали только деньги.

— Да, интересовали! — сверкнула она глазами. — Я хотела жить: иметь одежду, еду и крышу над головой! Зачем иначе мне выходить замуж за скучного старика вроде Стюарта? — Майна издала сухой смешок, от которого я похолодел. — Он желал приобрести за деньги молодую красивую жену. Он ее получил, не так ли?

— А вы? — спросил я, обернувшись к ее сестре. — Вы, стало быть, управляли лодкой?

Она плюнула мне в лицо и выдала столь затейливое ругательство, которых я от женщин никогда и не слышал, даже в борделях на Джаспер-стрит.

Я вытер щеку рукавом пальто. Господи, откуда столько злобы? Видит Бог, в мире немало порочных, жестоких, себялюбивых негодяев, однако я невольно поймал себя на желании заявить: не все мужчины достойны подобной ненависти. Возможно, сестрам такие просто не попадались. Вероятно, замужество для женщины, оставшейся без семьи и без денег, и впрямь единственный способ обрести все необходимое для жизни — одежду, еду и мягкую постель. Эта мысль заставила меня проникнуться жалостью к Кэти и Майне, да и в целом задуматься о нелегкой женской доле.

Сестер мы доставили в Лондон на поезде, и две недели спустя судья приговорил миссис Уайтинг к пяти годам тюремного заключения. Второй приговор гласил: на шею Майны Атертон ровно через двадцать один день будет накинута петля палача.

В тот же вечер, после суда, графиня Гленартур получила немало комплиментов по поводу свисающего с ее шеи сверкающего бриллиантами ожерелья.

[1] Четыре судебных корпорации, исторически выполнявших также функции гостиниц для юристов и школ подготовки адвокатов. — Здесь и далее прим. перев.

[2] Художественная школа Лондонского университетского колледжа, основанная в 1871 году в соответствии с завещанием юриста и филантропа Феликса Слейда.